Записки почтальона - Горбунов Филипп
Через семь минут я стоял на пороге квартиры. Обшарпанная дверь, гроздья звонков — признаки типичной коммуналки. Я позвонил. Дверь открылась, и я увидел милую девушку с грустными, невероятно прозрачными глазами. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног…
— Вам кого? — спросила она тёплым усталым голосом, но я уже ничего не мог ответить — я безнадёжно тонул в её глазах, и, чувствуя, как могучая пучина накрывает меня, остро осознавал лишь то, что я гибну, гибну, граждане, весело и бесповоротно!.. «Капитан! Мы идём ко дну!» — истошно орали мои матросы, но мне было плевать… Пауза длилась с минуту, но мне она показалась вечностью. За это время, как спел бы БГ, «десяток империй расцвёл и рухнул во мрак». А я всё стоял, неуклюже подпирая плечами падающий небосвод.
— Кто вам нужен? — улыбнулась она, как ангел, будто догадавшись, что со мной происходит. С трудом обретя дар речи, я промямлил, что принёс телеграмму Ермаковым.
— Так они съехали месяц назад, а нового адреса я не знаю, к сожалению…
Её чарующий голос звучал, как музыка. Но идиллии внезапно пришёл конец — в коридор выглянула любопытная старуха:
— Переехали оне, переехали! — проскрипела она.
Сладкий дурман улетел, как сон.
— Адрес их у вас есть? — спросил я у старухи.
— Ну, уж чаво нет — того нет…
— Понятно, — вздохнул я и, простившись с жильцами, поплёлся к выходу.
Полдня потом передо мной стояли необыкновенные глаза той девушки, и я ходил больной и ни с кем не разговаривал.
На другой день, после работы ноги сами несли меня в этот адрес. Я и не заметил, как оказался у её парадной. Но что я скажу ей? Нельзя просто так ввалиться в чужую жизнь и нести всякую чушь про любовь с первого взгляда! Или можно? Как поступают в таких случаях? Плохо, что нет инструкции — я бы купил её за любые деньги!..
Я судорожно соображал, что скажу этой барышне. Я безвольно топтался у парадной и взмок от волнения, но так ничего и не надумал. «Будь что будет!» — сказал я себе и решительно направился к двери. Но в тот же миг, чуть не сбив меня с ног, на улицу выкатилась какая-то шумная компания. Все были адски пьяны. Хохоча, матерясь и падая в снег, они скрылись в подворотне. Серьёзный настрой был напрочь убит. Я сник. Дверь, жалобно скрипнув, тихонько закрылась передо мной. «Сволочи!» — с глубокой досадой произнёс я и поплёлся домой… Мутно-бурое небо придавливало к грешной земле. Лёгкий снег, как бы утешая, мокро сыпался за ворот. Было скверно.
А на следующий день я где-то простудился и решил заскочить в аптеку на улице Декабристов. В очереди я услышал знакомый женский голос, обернулся и увидел… ту самую девушку. Она сидела в стороне, у окна и, нервно роясь в сумке, что-то искала. Рядом, спиной ко мне, стоял высокий мужчина в дублёнке. Он держал за руку пацана лет четырёх. Тот кривлялся и болтал без умолку.
— Андрюша, не балуйся!.. Стой смирно, слышишь?!.. Олег, — обратилась она к мужчине, — никак не могу найти список лекарств… Ты не помнишь, куда я его сунула?..
— В куртке посмотри…
— В куртке?.. Ой, и правда! — рассмеялась девушка. — Такая рассеянная стала!..
«Муж, ребёнок, полная семья», — анализировал я. Я улыбнулся. Теперь я был спокоен. «Пусть у неё всегда всё будет хорошо», — попросил я не то у судьбы, не то у бога, в которого не верил. Сунув в карман упаковку антигриппина, я поднял воротник, чтобы не быть узнанным, и поспешно вышел под снег, счастливый и одинокий.
Была ли это любовь? Скорее всего, нет. Так, лирическое отступление…
В кафе «Лаванда»»
А куда, ребятушки, мне было идти? Куда я мог деть себя, когда на душе скребли кошки, да так, что снова хотелось влезть в петлю? Где мог я найти приют? Только в кабаке — в этом бурлящем вертепе, чьи двери распахнуты в жару и в мороз и где всегда тебе рады! Вот она, юдоль душевных калек и битых жизнью неудачников! Здесь я найду покой.
Кто только ни упоминал о русских кабаках в своих бессмертных произведениях! Это и критически-бытописательное перо Достоевского, не упускавшего из виду ни единой мелочи, и сочувственно-ироническое — Довлатова, который, как известно, предпочитал ресторанам ленинградские «разливухи» да рабоче-крестьянские ларьки, где было с кем поговорить и о достоинствах креплёного вина, и о ницшеанстве.
Многие об этом писали, многие говорили… Позвольте и мне вставить несколько корявых, но справедливых слов…
О, дикий трактир! О, дремучий кабак, ты — мир о двух полюсах! На одном вижу я смрадный и душный притон, где дремлет до поры лихо и зреют заговор и вольнодумство, что выплёскиваются однажды из тёмных недр усталых мужицких мозгов на просторы заплёванного отечества стихией мутного бунта, выпученных глаз, кровавой каши да яростной вольницы! Так, опившись дряни в семнадцатом, озверелое племя крушило трёхсотлетнюю власть… А сколько здесь случалось пьяных драк! Сколько созрело безумных планов!.. На втором полюсе, однако ж, потише: тут царят братство и взаимопонимание. Это — старая гавань, где кинули якорь неизвестные философы и гениальные трепачи. Оказавшись в такой компании, даже самый никчёмный человек обретал крылья, становился силён, как Геракл, мудр, как Зевс, красив, как Апполон и без устали фонтанировал идеями, о которых раньше и не подозревал. Заходишь, скажем, электриком трампарка номер три с кучей проблем и низкой зарплатой, а уже через пару часов выплываешь в грязный переулок постигшим тайны бытия мудрецом, убелённым сединами. Идёшь, а от тебя сияние исходит. Красиво!
Непризнанные гении всех мастей — вот основной контингент моего кабачка. Тёплая непринуждённая атмосфера советской кухни, домашний уют и недорогой алкоголь способствовали благожелательности посетителей. Люди же с дурной аурой, что иногда забредали к нам, так и не сумев избыть свой тяжкий негатив, мрачно пропускали в тишине пару стопок и уходили прочь, гуляя желваками. Бар отторгал их за неумение пить и говорить красиво, за нарушение гармонии, за отсутствие ритма. Трактир с поэтическим названием «Лаванда» мог себе это позволить.
Бар наш находился в Почтамтском переулке, в здании, что очень символично, Музея истории религий, где двести с лишним лет назад скучал граф Ягужинский. Видимо, религия поняла, что одними экскурсиями по древним храмам жив не будешь и решила сдавать пустующие помещения предпринимателям. Клиенты не заставили себя долго ждать, стали пачками арендовывать офисы, а на первом этаже открыли бар. Думаю, с финансами у ребят было неважно, и под кафе они смогли выхлопотать только часть павильона — остальное пространство кабачку пришлось делить с маленьким продуктовым магазином, галантерейной лавочкой и крохотным табачным ларём в углу. Бар отделили пластиковыми щитами, поставили пару столов, стулья. Остальные места были стоячие, в лучших традициях питерских рюмочных.
Из-за непосредственной близости от почтамта, основную массу посетителей этого заведения составляли грузчики, сортировщики и… ваш покорный слуга. А поскольку рядом находились ещё и органы власти, то через некоторое время замелькали и синие прокурорские кители, и строгие костюмы цвета мокрого асфальта, в которых щеголяли следователи из СК.
Раньше я ходил перекусывать на площадь Труда, в старую булочную, в ту самую, где когда-то в окнах были дивные витражи, чудесным образом превратившиеся после большого ремонта в обычные казённые стёкла. Там было маленькое кафе, где работала продавщицей одна дюймовочка. Она была ужасно маленькая. Помню, забежал туда выпить кофе и вижу, как её кудри мелькают над длинным холодильником, заваленным всякими сладостями — какая-то старушка щепетильно выбирает пирожные, и всё её не устраивает, а бедная продавщица сбилась с ног, тщетно пытаясь ей угодить…
Мне нравилось в этой булочной. Я любил потягивать кофеёк, глядя на заплаканное небом стекло, на беззвучно бегущих снаружи прохожих, на уходящие в дождь усталые троллейбусы, на внезапно оглохший город. Но были и минусы. Например, каждый день на булочную делала набег изголодавшаяся ватага инвалидов из Общества глухих, что на Галерной. И если я где-то задерживался, они молча сметали весь дневной запас кофе и пирожков, чем ужасно меня расстраивали. Ещё бесили приставалы. Однажды ко мне там подвалил какой-то здоровяк в бороде. Заглянув мне через плечо и увидев, что на столе у меня лежит файлик с почтовыми бланками, мужик, пронзая меня взглядом гипнотизёра, спросил:
