Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон

— Шучу, — говорит отец. — Вы же знаете, что плачу за всё это не я.

Все смеются.

— А если серьёзно, Лайла и Гэри, мы очень счастливы отмечать с вами эту неделю. Давайте поднимем бокалы за счастливую пару.

Среда. Прогулка под парусом

Глава 6

Проснувшись, Фиби не сразу вспоминает, кто она и где. Потом видит лампы с кистями. Чувствует запах кокосовой подушки.

— Я жива, — произносит она вслух, чтобы убедиться.

На террасе тихо. Праздник закончился. Подушка пахнет кокосом так сильно, что снова заснуть трудно. Мешает и огромный будильник, с немалым драматизмом отсчитывающий время. Три часа ночи. Час скорби — по словам психотерапевта Фиби. Час демонов — по мнению средневековых крестьян. Час, когда просыпаются от избытка кортизола в организме, — как говорил врач, к которому она когда-то ходила.

Как бы его ни называли, Фиби часто просыпается именно в этот час.

Невеста права. Фиби была на достаточном количестве свадеб, чтобы знать: невеста всегда права. Надо что-нибудь сделать. Встать и сделать хоть что-то, потому что она знает, какое чувство придёт, если позволить себе остаться в пустом стыде трёх часов ночи. Особенно после попытки покончить с собой.

Обычно она просто сидела бы в постели и задавала себе вопросы, от которых чувствовала бы себя ничтожеством. Какая психопатка пытается покончить с собой? Что муж делает прямо сейчас? Спит? Занимается сексом с Мией в эту самую секунду? Всё ещё сидит где-нибудь в баре, где ему наливают бесплатно, потому что люди почему-то всегда любили давать ему что-нибудь даром? Потом, наверное, открыла бы инстаграм Мии, хотя от этого становилось паршиво. Потому что от этого становилось паршиво. Там всегда была Мия с яркой помадой: смотрите на мои большие красные губы. Смотрите, как мы проводим осенние выходные. Смотрите, какой пирог я испекла на Четвёртое июля. И смотрите, как моя малышка откусывает от этого пирога маленький малышовый кусочек, ну разве она не малышка.

Но, к счастью, телефон Фиби разрядился. Она решает больше никогда в него не смотреть. Нет смысла оставаться в живых лишь затем, чтобы делать всё то же, из-за чего хотелось умереть.

И Фиби думает: что я могу сделать прямо сейчас вместо этого? Хотя бы что-то одно.

Вопрос Лайлы удивил её. То ли она не ожидала проницательных вопросов от человека, на котором столько автозагара, то ли последние несколько лет её подавляло всё, чего она не могла: работы, которые не могла проверить; разговоры, которых не могла вынести; ребёнок, которого не могла создать; премии, которых никогда не получит; брак, которого не могла починить.

Пора, она знает, представить, что ей всё-таки по силам.

Сейчас — немногое. Тело измучено, истощено. Но она может почистить зубы. Прополоскать рот. Выпить бутылку воды. Потом долго полежать в прекрасной глубокой ванне.

Но, открыв кран, она понимает: ванну-то принять нельзя. Нет пробки.

Ничего, думает она. Даже лучше. Можно спуститься в гостиничное джакузи и смотреть на океан.

Она раздевается до белья. Чёрные кружева — самое нарядное из того, что у неё есть: умирать в плохом белье она отказалась. Заворачивается в огромный пушистый халат. Такие ей уже встречались в отелях, но почему-то надеть их ни разу не приходило в голову. А сейчас кажется, что сам Бог положил его сюда, чтобы в эту минуту ей было мягко.

Она тянется к дверной ручке и замечает обручальное кольцо. Снимает, кладёт на чёрный мраморный поднос в ванной и решает больше никогда не надевать.

Внизу она идёт через пустой вестибюль. Проходя мимо встроенного дубового книжного шкафа, впервые замечает: с книгами что-то очень не так. Все стоят задом наперёд, видны только обрезы. Ради монохромного оформления — такой приём она однажды видела в передаче об интерьерах. Безумие. Тогда её это возмутило, а теперь, вживую, возмущает ещё сильнее.

Она вытаскивает одну из книг.

«Сонеты» Шекспира.

Оглядывается на стойку — не смотрит ли Полин, — но там Карлсон.

— Здравствуйте, Фиби, — говорит Карлсон.

Должно быть, в отеле полагается здороваться с каждым гостем, знать его имя, так же как полагается никогда не устанавливать для гостей никаких правил. Никогда не спрашивать, что делает гость. Гость платит слишком много, чтобы его расспрашивать. Пусть чувствует себя как дома — даже в половине четвёртого утра, когда свадебные люди в баре требуют ещё по «Манхэттену». Она видит, как бармен наливает им с энергией только что разбуженного человека.

— Здравствуйте, — говорит она.

Ставит книгу обратно на полку, корешком наружу. И выходит к джакузи, гордая тем, что спасла Шекспира.

Фиби считает: об отеле многое можно понять по джакузи. Так же как о муже многое поняла по ногтям, впервые встретив его в компьютерном классе. Коротко подстрижены, все одинаковой длины. Ногти он не грыз. Если у него и были навязчивые привычки, с руками они не имели ничего общего.

А это джакузи — если у него есть недостатки, ей их не видно. Оно у самого края настила, словно между ним и далёким океаном ничего нет.

Она спускается в воду и чувствует, как согревается всё тело. Садится спиной к струям. На массаж не особенно похоже, но она делает вид, что это массаж. Закрывает глаза. Лайла права. Вода помогает. Хорошо, когда тепло. Хорошо иметь тело. Она вытягивает руки, позволяя им плавать на поверхности. Долго сидит так в сонной дымке. А когда наконец открывает глаза, чтобы посмотреть на звёзды, видит, как в джакузи спускается мужчина.

— Здравствуйте, — говорит он.

От свадебных людей здесь и правда не скрыться. И этот — входя в воду, смотрит прямо на неё. Обычно такого общения уже хватило бы, чтобы она вылезла из джакузи, но сейчас от прямого взгляда будто пробегает ток. Приятно, что её видят. Приятно не пугаться других людей. Теперь она боится только себя: из всех, кто здесь есть, лишь она пыталась её убить.

— Здравствуйте, — говорит она.

Лицо у мужчины длинное, угловатое; борода смягчает очертания. Он красив так, как Фиби всегда представляла себе жителей побережья Новой Англии. Красота, потрёпанная ветром и водой, — словно всю жизнь он каждый день выходил под парусом и всякий раз задерживался в море чуть дольше, чем надо. Может, так и было. Может, потому вокруг глаз морщины и в воду он опускается медленно, с долгим вздохом.

— Не думал, что здесь кто-нибудь будет в четыре утра, — говорит мужчина.

— Я тоже.

— Ну, не волнуйтесь, — говорит он. — Обещаю, разговаривать со мной не заставлю.

— Жаль, — говорит она. — Я как раз надеялась, что вы со мной поговорите.

Её прямота, кажется, его удивляет.

— Правда? Вы ещё не устали от разговоров? — спрашивает он. — Я на этой свадьбе только и делаю, что разговариваю с людьми. А потом ещё с людьми.

— О чём?

— Как долетели? — говорит он. — Как вам отель? Какие сериалы смотрели в пандемию? Как использовали всё это свободное время для самосовершенствования?

— И как? — спрашивает она. — Использовали?

Мужчина гладит подбородок, словно усиленно думает.

— В основном вот бороду за карантин отрастил.

— Для карантинной она слишком хороша, — говорит она. — Очень модная.

— Да ну, перестаньте! Не говорите так, — просит он. — Борода не может быть модной. Люди всегда носили бороды.

— Да?

— У Иисуса была борода, — говорит мужчина. — У Дарвина была. У Маркса была.

— Да, но не такая, как у людей сейчас.

— А какие у людей бороды сейчас?

— Сейчас у людей… иронические бороды.

— А у Дарвина была какая? — спрашивает он. — Искренняя?

— Полагаю, — говорит она, — борода Дарвина была порождением викторианских представлений о мужественности и натуралистических убеждений, которые соединились…

— В нижней части его подбородка…

— И образовали бороду Дарвина.