Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
А вот другая, прямо на Маршала Конева уже, и сорок пять целых метров, ого, и всего за три с половиной миллиона. «Вариант — заезжай и живи!» подписано, но ремонтец, если честно, так себе, бабка-стайл, как Кристинка бы сказала. Но, блин, сорок пять метров это уже сорок пять метров, все-таки. Две комнаты, гостиную можно переделать по-человечески, диван нормальный найти какой-нибудь, стены в белый, допустим, ну и такое уютненькое, как раньше закутки в Икее, организовать: тут фотографию черно-белую стильную в рамке повесить, тут котика плюшевого посадим, тут стеллажи, тут журналы кинуть модные, вообще будет другое совсем впечатление. Ну и потом, Конева — это уже вообще к жизни близко.
О, а за четыре семьсот вот эта вообще класс, уже с белеными стенами, уже с евроремонтом, на Карла Маркса, во Фрязино, пятьдесят один метр, это почти что на речке, там даже золотые купола Никольской церкви будут из окон видны, если верхний этаж и окна в ту сторону, вот тут можно было бы уже точно нормальную жизнь наладить, это не времянка какая-то, тут уже и маме есть, где переночевать, и подруг сюда можно на девишник, да и семьей вроде как не тесно.
Полетели несфотканные еще фотки из будущего у Ульяны перед глазами: пришли Алинка и Крис в гости, едят суши с доставки, пьют винчик, болтают — а потом в клуб на ночь; мама в кухне варганит что-то, уютно; Ульяна валяется на диване, смотрит «Белый лотос», потому что «Великолепный век» к такой квартире уже не подходит, нужно будет в ней причащаться чего-то более продвинутого, такого, о чем она слышала, но вникать ленилась... И не одна, конечно, смотрит, а в обнимку с кем-то, и чипсами хрустит с ним в ритм, и смеются в унисон. С кем? Да с Сашей же, с Сашей!
Оторвалась от квартир.
Надо ему, кстати, конфет купить пойти, Саша сладкоежка же. Встала с лавки, вернулась в продмаг, набрала ассорти: «Мишка на Севере», батончики шоколадные, «Белочка», Саша сладкоежка же... Набрала и, пока ждала, сама половину слопала. Потом вдруг подумала: это не я хочу сладкого, это он, это ребенок. Он же наполовину из Саши состоит, вот и унаследовал, получается.
Опустила руку на живот, прислушалась. Там пока что молчали, конечно.
И вдруг ей по-настоящему захотелось увидеть Сашу, чтобы этим открытием поделиться с ним. Но пришлось еще ждать — чтобы достучались, чтобы прочли, чтобы подумали, чтобы решили, чтобы утвердили. У них тут таких Саш было как патронов в пулеметной ленте — пока еще очередь дойдет.
Но дошла все-таки.
Госпиталь был безразмерный: корпуса-корпуса, коридоры-коридоры, палаты-палаты. И весь он был забит странными людьми. Ульяна в детстве такое видела, когда соседские пацаны муравейник залили бензином и подожгли — и вот те охуевшие погорелые муравьи, которые случайно выжили и не знали, что теперь с этим делать, были на здешних пациентов чем-то похожи.
На этаже ей сказали сначала зайти в ординаторскую, поговорить с лечащим врачом, пока он на месте. Лечащий был молодой парень, лицо как у школьника; он все пытался хмуриться, чтобы показаться опытней, но иногда забывался, и тогда пролезала наружу полная растерянность, как от невыученного материала на экзамене.
— Так... Ну он меня просил без спойлеров, так сказать... — произнес он. — Но кое-что вам надо будет учесть. Вообще-то состояние у пациента не айс. Да. Как бы... Одна операция прошла, трудная. И еще одна предстоит. Еще сложнее. Так что он сейчас на препаратах... На морфинах. Поэтому не совсем... В адеквате. Просто имейте это в виду, ладно?
— Ладно, — ответила Ульяна.
— Все будет хорошо. Все будет хорошо.
— Ну и вы учтите... Что пока мы тут то, пока се... Так-то часы посещения закончились уже на сегодня, так что я вам вообще тут исключение делаю.
Он сделал паузу, подождал, пока до Ульяны дойдет эта информация. Ульяне обычно такие вещи два раза объяснять не нужно было, не вчера родилась, сама понимала, чего в этой жизни исключения стоят; но у нее на карте денег оставалось тридцать четыре тысячи, надо было их тратить с умом.
— А у меня нету ничего. Я все на конфеты просто спустила. Честное слово, — сказала Ульяна. — Могу вот конфетку дать.
— Давайте, — вздохнул лечащий.
— Взял шоколадный батончик.
Повел Ульяну по коридору к Саше. Весь коридор на нее пялился — все эти люди в синих больничных робах. Кто-то зыркал голодно, кто-то стеснительно подглядывал, кто-то — исподлобья таращился в упор. Мужики. Она в короткой юбке была, цокала каблуками, оделась так, чтобы Саше захотелось жить. Жить и жениться.
— Лазаренко! К тебе гости! — объявил врач.
Ульяна зашла следом. Зашла и сразу все увидела: у Саши ног не было.
Она взялась за дверной косяк.
Саша лежал, прикрытый простыней — и простыня эта проваливалась. Одна нога по колено, другая — почти у самого таза. Ульяна увидела сначала это, а потом уже Сашино лицо: обескровленное, осунувшееся, под глазами черные мешки. На лбу — бинты, как у покойников в гробу бумажные ленты.
Он блаженно улыбался.
— Сашка... Господи...
Ужас пощупал Ульяне нутро, жалость подкатила, тошнота едкая поднялась в горло, закачало, закачало. Она пыталась тоже ему улыбнуться, но знала, что криво выходит. Глаза драло, скулы сводило. Не в первую секунду она смогла себя заставить к нему приблизиться. А Саша не увидел этого колебания, он ей просто очень рад был. По-честному рад.
Он схватился за подвесную ручку, которая висела над койкой, хотел подтянуться немного повыше. Подержал и отпустил. Ульяна наконец подтолкнула себя к нему, подошла на деревянных ногах, как будто была сама на протезах, опустилась на колени перед койкой, обняла его и прижалась губами к губам.
Там еще были люди — двое обкорнанных парней, у одного пустой рукав, другой был с повязкой на глазу, как у пирата. Они захмыкали, что-то неразборчивое там друг другу сказали, Ульяна не знала, что, потому что в уши в это время кровь стучала, через вату все было, кроме Саши, слышно. И вышли.
Губы у него были мягкие и еле живые, как будто у зубного заморозкой уколол, шлепал ими бессильно, ни целоваться не мог толком, ни слова лепить. И улыбался он ими странно.
— Улька... Ульяш... А я попросил их не говорить тебе. Чтобы тебя не пугать... Я подумал... Вдруг ты не приедешь, если узнаешь.
— Ну как... Ну ты чего... — залепетала она. — Как это — не приеду?
Вот теперь пошли слезы — продернули через глаза раскаленную проволоку и распечатали их. А сама себя спросила: а правда, если бы заранее знала, приехала бы? Ну конечно, приехала. Конечно, приехала бы, херня какая! Да приехала бы, точно!
— Ну какая разница-то... — сумела сказать Ульяна. — Ну так — значит так. Значит, теперь вот так будет... А! — всхлипнула она и подняла конфетный кулек, — глянь-ка, что я принесла. Тут эти есть, которые ты любишь.
Он выпростал из-под простыни другую руку, изрезанную какую-то, и стал брать у нее конфету из рук — как в автомате с призами дети бессильной болтающейся клешней пытаются захватить игрушку.
— Как это тебя угораздило... — спросила Ульяна.
— Я не знаю, честно... Не помню. Контузия, понимаешь? Говорят, прилет. Помню, как туда уезжали... На мопеде на таком. А потом... Потом не знаю. Доктор говорит, потом вспомню. Твой телефон, видишь, вспомнил же.
— Слава богу. Слава богу.
Поцеловала его еще раз, еще. Он все улыбался. Погладила щеку; он касаний как будто не чувствовал. Сзади кашлянули — она обернулась. Все-таки влезли его соседи, подглядывали. Хихикнули даже.
И сбили ее с этой теплой жалостливой волны.
Протрезвела.
Она еще вроде Саша в глаза глядела, а, на самом деле — уже внутрь себя самой. Он же инвалид. Это все, это навсегда. Он — инвалид. Как за него замуж? Это что за жизнь, с инвалидом? Это с постели в коляску усаживать каждое утро, а каждый вечер с коляски укладывать в постель. А дни у инвалида какие? А у нее, у Ульяны, ей тридцать же только лет, у нее с инвалидом — какие дни? Да и ночи-то...
Опустилось все. Улыбка даже съехала, наверное.
