Семь лун Маали Алмейды - Карунатилака Шехан
На сорок втором этаже табличка с одним словом:
По просторному коридору проплывают фигуры, не замечая стен, пока на них не налетят. За стойкою никого. Ряд красных дверей, но все закрыты, как предписывает табличка.
Посреди вестибюля чернеет фигура в плаще, не обращая внимания на праздношатающихся, что натыкаются на нее. Фигура глядит на тебя, манит к себе. Ты подплываешь к ней, она не сводит с тебя глаз — на этот раз они горят желтым.
Пока ты возвращаешься за стойку доктора Рани, вселенная успевает зевнуть. Ночь за стенами здания полнится ветром и шепотом. Внутри только стойки и недоумение.
Заметив тебя, доктор Рани качает головой.
— Нам нужно больше Помощников. И меньше жалобщиков. Все стараются как могут.
Она глядит на тебя.
— Кроме тех, кто не старается.
Ты ждешь, что она закончит мысль, но она уже явно закончила. Из-под стойки она достает мегафон. Теперь это прежняя доктор Рани, какую ты помнишь, — та, что кричала на кампусах в объективы телекамер.
— Пожалуйста, не заблудитесь. Пока вам не осмотрят уши, не приходите сюда. Сорок второй этаж откроется завтра. Тогда и вернетесь. Помните, что у вас ровно семь лун. И до восхода последней вам нужно достичь Света.
Ты готов разразиться ругательствами, как вдруг опять видишь фигуру в черном, она манит тебя обеими руками. Глаза ее мерцают, как свечки; в одной руке, похоже, твоя пропавшая сандалия. Доктор Рани замечает, на кого ты смотришь, и улыбка ее испаряется.
— Выведите его. Маал, вы куда?
Двое мужчин в белом перепрыгивают через стойки и бегут к фигуре в черном. Кучерявый, похожий на Моисея, вскидывает руки и что-то кричит на неизвестном тебе языке. Стоящий рядом с ним качок стремительно направляется к тебе.
Ты смешиваешься с толпой, лавируешь между сломленными людьми с кровавым дыханием, подходишь к фигуре, которая держит твою сандалию.
Ты приближаешься к нему, этому ангелу смерти в плаще из помойных пакетов, как приближался ко многому из того, к чему не следовало. К казино, зонам боевых действий, красивым мужчинам. Ты слышишь визг доктора Рани, но игнорируешь ее, как игнорировал амму, когда дада [6] ушел.
Фигура сверкает зубами, желтыми, как и глаза.
— Сэр, давайте уйдем отсюда. Эти бюрократы только полощут мозги. Как и в любой конторе в этом репрессивном государстве.
Фигура в плаще с капюшоном стоит к тебе лицом. И хотя ее лицо в тени, ты видишь, что это парень, моложе, чем ты когда-то. Один глаз у него желтый, второй, похоже, зеленый; что за дурацкие таблетки вызывают такие глюки? Голос глухой, точно у парня болит горло.
— Я знаю, сэр, что вас зовут Маали. Не тратьте здесь время. И пожалуйста, держитесь подальше от Света.
Ты следуешь за ним к шахте лифта, но на этот раз вы спускаетесь. Разъяренный фальцет доктора Рани, ревущие баритоны Моисея и качка превращаются в отдаленное эхо.
— Даже загробная жизнь устроена таким образом, чтобы оболванивать народ, — поясняет парнишка. — Вас заставляют забыть о своей жизни и толкают к какому-то Свету. Это все буржуазные приемчики угнетателей. Вас уверяют, будто несправедливость — часть великого замысла. И это мешает вам взбунтоваться.
Опустившись на дно шахты, вы выходите из здания, и на вас со всех сторон обрушивается ветер. Деревья стонут, груды мусора источают зловоние, автобусы изрыгают клубы черного дыма. Тени пересекают улицы, Коломбо на рассвете отворачивает лицо.
— Где ты нашел мою сандалию?
— Там же, где и ваш труп. Вы хотите ее вернуть?
— Не особо.
— Я имел в виду жизнь, не сандалию.
— Я понял.
Слова сами срываются с губ, хотя у тебя не было времени, чтобы их обдумать. Хочешь ли ты увидеть свой труп? Хочешь ли вернуть жизнь? Или вопрос, над которым тебе и вправду следовало бы поразмыслить: как ты сюда попал, черт возьми?
Ты не помнишь ничего: ни боли, ни удивления, ни последнего вздоха, ни был ли он вообще. И хотя тебе больше не хочется ни мучиться, ни дышать, ты решаешь последовать за фигурой в черном.
Коробка под кроватью
Ты родился еще до того, как Элвис выпустил первый хит. И умер раньше, чем Фредди выпустил последний. В промежутке ты сделал тысячи снимков. Ты фотографировал, как министр наблюдает за толпой дикарей, которые в 1983-м [7] убивали тамилов и жгли их дома. Ты делал фотопортреты журналистов, пропавших без вести, и исчезнувших активистов (в тюрьмах их связывали, засовывали в рот кляп, убивали). У тебя есть зернистые снимки, на которых некий майор, полковник «Тигров» и британский торговец оружием — узнать их легко — сидят за общим столом и пьют кокосовую воду из одного кувшина.
На твоих пленках остались убийцы актера и сердцееда Виджайи [8] и крушение самолета Упали [9]. Ты держишь эти снимки в белой коробке из-под обуви вместе со старыми записями Элвиса и Фредди, короля рок-н-ролла и лидера группы Queen. Под кроватью, на которой спят кухарка и водитель твоей аммы. Если бы мог, ты сделал бы тысячи копий каждого кадра и расклеил по всему Коломбо. А может, у тебя это еще и получится.
Разговор с мертвым атеистом (1986)
Трупов ты навидался более чем достаточно и всегда понимал, куда улетают души. Туда же, куда пропадает пламя, если его задуть, туда же, куда девается произнесенное слово. Мать и дочь, погребенные под завалами кирпичей в Килиноччи [10], десять студентов, сожженных на груде покрышек в Малабе, фермер, которого привязали к дереву его же кишками. Их души никуда не делись. Были — и нет. Так и все мы исчезнем, когда в наших свечах истлеет фитиль.
Ветер подхватывает тебя и несет, мимо проносится мир со скоростью рикши, мелькают фигуры, лица, одни напуганы сильно, другие нет, почти никто не касается ногами земли. Тем, кто считает, будто в Коломбо слишком много народу, ты можешь ответить одно: это вы еще не видели, сколько в нем призраков.
— Ты с ним?
Этот вопрос задает старик с носом крючком и глазами — стеклянными шариками, путешествующий тем же ветром. Голова его не на плечах, как водится у голов. Он прижимает ее к животу, как резиновый мяч.
— Не надо, сынок. Иначе застрянешь здесь.
Ты минуешь макушки деревьев и бока зданий, старик сообщает, что провел в Междумирье больше тысячи лун.
— Что такое Междумирье? — интересуешься ты.
Старик говорит, что был учителем в Кари-колледже и каждый день ездил из Котахены в Бореллу [11]. Одежда его — окровавленные лохмотья.
— Вы попали в аварию? — уточняешь ты.
— Не надо хамить.
И поясняет, что призраки донашивают то, в чем ходили при жизни: всё лучше, чем голыми.
— В брошюрах на стойке написано, что мы облекаемся в свои грехи, травмы и вину. Но вот что я понял за тысячу лун: учуешь дерьмо — не глотай его.
Он помнит тебя по политическим митингам, ты отвечаешь, что на митингах не бывал, он уличает тебя во лжи. Говорит, что ты сфотографировал его обезглавленный труп, а имя его в подписи не упомянул. Что газеты назвали его смерть «политическим убийством», а это неправда.
— Большинство политических убийств не связаны с политикой, — настаивает он.
Существо в плаще с капюшоном стоит на крыше и наблюдает за вашей беседой. Ты не видишь, как оно несется по ветру, но оно всегда опережает тебя.
— За ним пойдет только тот, у кого глупость в крови.
Ты смотришь на свою окровавленную рубашку, но не можешь придумать ответную остроту.
— Он тебе наобещает всякого, а потом обманет.
«Точь-в-точь как все парни, с которыми я целовался», — думаешь ты, но молчишь.
