Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич

— Дак это нормально, зеленых в штурма, так-то, — шмыгнул носом Серый. — Мы то ж самое делали. А хуль, самим, что ли, лезть? Они пока тепленькие приехали, вот их вперед и надо. А то потом расчухают, че куда, проблем не оберешься. Начнут выебываться, а нам разгребай. Старшой орет. Или эти, или вы, загоняйте как хотите. Хотите, идите обнуляйте этих, хотите, сами вместо них.

— Ну а че им там, им цифры надо показывать, — опять вздернул свою культяшку Леший. — Они стрелочки рисуют. Или результаты давай, или активность хотя бы. У них же там отчеты, вся хуйня. Тоже можно понять.

— Цифра, бля, — своим гнусавым, как у детской дудочки, голосом сказал Серый. — Им отчеты, а нам пахота.

— А че, — несмело спросил Игорь с каталки, — и обнулять приходилось?

— Ну там если такая тема, — продудел Серый, — что или их, или тебя. Сам-то как думаешь?

— Я хер знает.

— Ну ты ж видишь, что я тут, — захихикал Серый.

Хыкнули. Помолчали. На Ульяну им было по боку, что рядом стоит слушает. Привыкли уже к ней, что ли.

— А че, тут хорошая хирургия-то? — перевел стрелку Игорь.

— Да не ссы, починят. Как новенький будешь, обратно еще отправят.

— Я не хочу обратно, — сказал Игорь. — Я лучше лежачим, на хуй, останусь.

— А я выпишусь и поеду, — сморкнулся Серый.

— Куда тебя с одной гляделкой-то возьмут? — прохрипел Леший.

— Туда же. К своим, откуда приехал. Там все схвачено. Отношение хорошее. И потом, какая хуй разница, глаз же правый. Как раз жмуриться не надо.

Он засмеялся опять.

— Да ну в жопу, — не согласился Леший. — Я бы вот все, что осталось по бабкам, им зарядил, только чтоб на ноль обратно не попасть. На хуя?

— Да бля... — отмахнулся от него Серый, играя бровью над зрячим глазом. — Да потому что.

— Ну поясни.

— Ну а хуль тут делать-то? Тут нету ни хуя и делать не хуй.

Леший склонил голову набок: ну. Хозяин барин.

Залетел дежурный, наорал на них за то, что Игорька угнали. Затолкали его обратно. Пошли обратно в палату валяться. А Саши все не было и не было.

День был опять жаркий и тягучий. Вентилятор ездил по кругу, и раскрытая на столе книга трепетала страницами каждый раз, когда он к ней оборачивался. Надо было думать Максиму о завтра, а вместо этого он думал о вчера. Пытался в себе разобраться: как так получилось, что это не он Ульяну пережал, а она его? Почему сбежал?

Из страха за Кирилла, вот почему.

Если бы Ульяна ему угрожала, Максиму, он бы не просто остался, он бы еще и выдернул этот гребаный телевизор из розетки вообще к херам. Сам-то он готов был в теории и к аресту, много раз уже представлял себе, как это с ним однажды произойдет, если вдруг ему прилетит за его принципиальность. Максим и на митинги ходил: и в десятом году, и в двенадцатом, и в четырнадцатом; и когда война началась, они вместе с Мариной тоже на улицу выходили — и каждый раз он был морально готов к задержаниям: брал документы с собой, воду, все по «медузовским» инструкциям. Но все же специально нарываться на аресты он не нарывался, инстинкт самосохранения срабатывал, и если на митингах видел, как ОМОН где-то крутил людей, он себя толпе туда нести не позволял.

Но Максим себя революционером и не считал, он себя считал человеком с гражданской позицией. Это он не ради страны делал: страна-то была все равно обречена, и все эти народные сходы и либеральные выходки ее скатывание в пропасть могли разве что чуть-чуть задержать. Это Максим делал ради себя, просто чтобы знать, что в роковой час в стороне не остался. Чтоб перед внуками потом отчитаться. Для очистки совести, если уж совсем честно. А что, плохо это? Нет уж, лучше так, чем на диване отсиживаться. Ну это ладно, это он. «Не могу молчать» и все такое. А вот Кирюху хотелось бы очень от этого всего оградить, уберечь. Тем более, что в прежние годы и риски были меньше, и надежды наивней. Тогда можно было и побороться, ну или хотя бы сымитировать. А сейчас уже совсем глухое время настало, незачем шеей рисковать. Воспитывал его свободным человеком без страха — и вот, пожалуйста, довоспитывался.

А тут еще это, вчерашнее.

Вроде бы инцидент разрешился; в том, что Ульяна не станет на них стучать теперь, когда он позволил ей как будто бы в этом их споре одержать верх, Максим не сомневался. Ну, нужна человеку символическая победа — пожалуйста, нам не жалко, мы же понимаем, что до конца бьются только те, кому нужно непременно что-то доказать, бьются люди кем-то когда-то униженные — вот им великодушие проявлять в голову не придет, потому что каждое сражение у них — отголосок того самого первого их боя, проигранного. А Максим, в целом, прожил, не только по стечению обстоятельств, но и благодаря собственному моральному компасу (и инстинкту самосохранения, если уж на то пошло, тоже) жизнь без унижений, ну, скажем — без серьезных унижений, — так что и в этом вчерашнем нелепом противостоянии мог вполне себе позволить проявить к Ульяне снисхождение. Получалось, что называется, win-win: ситуация оставалась под контролем, Кирюха был выведен за контур. И, самое главное, разговор о миллионе рублей, который надо было отдать теперь взяткой не врачам — за регистрацию брака, а Ульяне — за молчание, закончился. Выходило так, что Максим, Ульяне как будто бы уступив, на самом деле ее в этой нетривиальной партии переиграл.

Максим дотянулся до кнопки ротации на вентиляторе и отжал ее, и наконец эта хреновина прекратила крутиться невротически туда-сюда, а стала дуть Максиму в лицо. Книга, которую черт уже знает куда перемотало, перестала трепыхаться. Максим откинулся в директорское кресло и улыбнулся себе.

И тут позвонила Марина.

— Максим... — сказала она почему-то шепотом. — Нам надо поговорить.

— Мы уже разговариваем, — спокойно ответил ей он, а внутри что-то замерло.

— Только не начинай орать, хорошо?

— Хорошо. Я вчера проорался уже.

— Я хочу, чтобы ты поехал и снял эти деньги. Для Ульяны.

Максим, хоть Марина этого и не видела, закатил глаза. Опять двадцать пять? Он прокашлялся.

— Зачем? Она что, вернулась к этой теме сегодня?

— Нет. Это я сегодня вернулась к этой теме.

— Марин... Мы же вроде бы нормально разошлись вчера, каждый остался при своем, нет? Она усвоила, что ей от нас ничего не светит. Все, инцидент исчерпан.

Она помолчала. Потом в трубке пикнуло.

— Можешь переключиться на видеозвонок? — попросила Марина.

— Хорошо, давай. Пожалуйста.

На экране возникло Маринино лицо — обездвиженное, как у паралитика. Она переключила камеру — и Максим понял, что она сейчас находится в комнате у Ульяны.

— Так-с. Очень интересно, — прокомментировал он.

— Я зашла... Пыль протереть. И... Вот у нее тут тетрадка на столе. И в тетрадке...

Она навела дрожащую камеру на клетчатые страницы, на которым рукописные буквы на квадратики распадались, видимо, телефон не очень ловил.

— Мне не видно так ничего, Марин. Связь дерьмовая. Что там?

— Я тебе могу прочесть, — сказала она, прерываясь. — Тут вот что. В управление ФСБ по городу Москве, заявление. От Царевой Ульяны Константиновны, дальше паспортные данные ее, она в них запуталась и зачеркнула.

— И что? — спросил Максим, хотя уже всю требуху у него внутри схватило.

— И еще тут вырвано несколько страниц.

Вентилятор жужжал ужасно громко, назойливо, но разогнать воздух у него больше не получалось.

— И что? — как кретин повторил он.

— Я хочу, чтобы ты сейчас поехал и снял деньги. А я ей напишу, что мы согласны ей помочь.

Максим молчал.

— Ты меня слышишь, Максим? — Марина переключилась на фронтальную камеру.

— Я слышу.

— И что ты молчишь тогда?

— Я не буду этого делать.

Под рубашкой потекли по телу из подмышек прохладные ручейки, защекотали. Максим утер лоб. Хотелось заорать. Хотелось спрятаться. Да куда ты спрячешься-то, болван? В домик? Никуда ты не спрячешься.

— Ну значит, я сама поеду снимать деньги. У меня есть на счету.