Илария - Залапи Габриэлла
А потом вошел, громко хлопнув дверью, низенький дядя. Он взобрался на табурет у стойки. Вытер лысину и затылок носовым платком. Голос у него был зычный. Un caffè. Должно быть, завсегдатай. Он спросил бармена: помнишь, я рассказывал тебе вчера вечером? Как потерял часы… Ну вот, они нашлись. Я вспомнил, что снимал их в поезде. И на всякий случай сходил в бюро находок на вокзале. Там старичок поставил передо мной целую коробку с разными часами. Figurati [18], среди них были мои! Он вытянул руку над стойкой. Видишь? Бармен подошел ближе. Это были часы моего отца. Они старые, но я не могу с ними расстаться. Он улыбнулся и продолжал. Больше всего меня удивило, сколько часов в той коробке. Видел бы ты их. Там были и очень дорогие! Ба, что ни говори, есть еще честные люди в этой стране!
Запиши кофе на мой счет.
И дядя ушел, как пришел, ступая по своим мокрым следам.
Папа ходит из угла в угол и говорит: когда мы подойдем к окошку бюро находок, смотри хорошенько на чемоданы, поняла? Выбери самый лучший… Красивый, кожаный и, главное, большой. Обязательно дай понять, как ты рада, что его видишь. Улыбайся вовсю. Служащий спросит мое имя… я назову… Франческо Муравия, ладно? Ну да, совру немножко, ничего страшного. Тебе все ясно?.. Если он спросит меня, как это вышло, что я забыл чемодан, я скажу… скажу, что уснул в поезде, а проснулся, только когда объявили отправление, мы выскочили из вагона, и… Ну вот, а чемодан я забыл. Понятно? Можно сказать, что это ты меня разбудила и в спешке мы забыли чемодан. Ты все поняла?
Мы возвращаемся с вокзала, и у папы вытягивается лицо, когда он открывает чемодан. Найдя спрятанные за подкладкой украшения, он грустно улыбается и ссыпает их в ладонь: два браслета, нитка жемчуга и сережки.
Я смотрю, как он роется в вещах.
Это женский чемодан. Чувствуешь, как пахнет духами? Может быть, этот свитер тебе подойдет, а? Папа протягивает мне что-то вязаное, невесомое, розовое.
Ане бы наверняка понравилось. А я терпеть не могу розовые вещи.
Папа отвлекается, оборачивается, сгибает колени, чтобы быть вровень со мной, и берет меня за плечи. Я чувствую каждый его палец на своих лопатках, он сжимает их крепко.
Моя принцесса, ты должна пообещать мне, что никогда не скажешь маме и никому не скажешь, что мы с тобой делаем. Ничего страшного нет… Мы просто берем забытые вещи, только и всего. Это наш с тобой секрет. Обещаешь?
Я терпеть не могу, когда папа мне врет. Чтобы он замолчал, достаю со дна чемодана плоский сверток, разрываю бумагу. «В тумане Милана», книга Бруно Мунари. Я открываю ее. Страницы покрыты калькой, их не разлепить. Все серое — и вдруг начинается цирк. Каждая страница цветная и в дырах. Я сажусь в кресло, хочу почитать.
Илария очень расстроена что не смогла с тобой поговорить ТЧК Перезвоню завтра ТЧК В обед ТЧК Твой муж
Посещения вокзалов стали частью нашей жизни, в ней появился смысл. Схема, которую преподнес нам на серебряном блюдечке незнакомец из Триеста, всегда работает. Папа азартный игрок. У окошка бюро находок он, каждый раз поражая меня своей непринужденностью, спрашивает часы, браслеты, ожерелья. Служащие, захлебываясь в потоке его слов, протягивают коробки. Папа выбирает, что он «потерял». Grazie mille [19].
В машине он удовлетворенно насвистывает и щиплет меня за щеку.
У тебя болезнь такая — гоняться за потерянными вещами?
Нам нужны деньги, это главное, моя принцесса.
Он говорит, что благодаря моему ангельскому личику все идет как по маслу. А я рада доставить ему удовольствие. Все лучше, чем разъезжать наобум из города в город. Теперь куда интереснее, у нас есть дело.
Милан, центральный вокзал, Бергамо. А Ливорно? А Сиена?
Мы там уже были?
Я веду список вокзалов и еще один список — выдуманных имен, которые папа вписывает в бланки в окошке. Карло Мичилли. Джулио Гроцци. Марко Бевилакка. Каждый день за завтраком мы читаем газету. Я беру настоящие имена и переставляю буквы, чтобы получились новые, а папа одобряет их или поправляет. Когда мы приходим к согласию, я заношу их в тетрадь, стараясь писать без орфографических ошибок. Он этого терпеть не может. В прошлый раз накричал на меня из-за удвоенной «п». Мне было стыдно.
С тех пор как мы ночуем в трехзвездочных отелях, я начала коллекционировать фирменные мыльца.
Ей некогда разговаривать, она повесила трубку.
Но я же махала тебе рукой, чтобы ты дал ее мне, так нечестно.
Если бы ты не говорил так долго, ей хватило бы времени для меня.
В следующий раз, обещаю.
Он нервничает.
Он сердится.
Он становится злым.
Вот уже несколько недель папа выходит из себя по пустякам. Он говорит, что не выносит зиму, что ему не хватает света. Бывает, до того разбушуется, что я вижу, как шары для петанка летают над моей головой. Я дрожу, затыкаю уши.
На днях он назвал меня именем мамы, Антонией.
Теперь я долго думаю, прежде чем открыть рот. Начиная фразу, внимательно смотрю на него и, если вижу хоть малейший признак раздражения, умолкаю.
Отвечай, когда я с тобой разговариваю.
Я кусаю губы.
Я говорю папе, что хочу остаться здесь. Ладно, но ни шагу отсюда. Я приду за тобой, как только сделаю дело. В главном зале вокзала Пизы люди толпятся под табло с расписанием. Что? Что там написано? Откуда отправляется поезд на Милан? Мой поезд опаздывает? Все кутаются в пальто и шарфы, толпа нервно колышется. Я протискиваюсь в этой сутолоке, задираю голову и жду появления белых букв. Клак, клак, они падают, вращаются, на миг замирают, сложившись в непонятные слова, и снова крутятся с треском. Да что такое? Ничего не понимаю.
Scusa! [20] Какой-то мужчина толкает меня. Я оборачиваюсь. Какая-то женщина кричит: быстрее! Она тащит за руку маленького мальчика, тот хнычет. Я улыбаюсь ему, а он показывает мне язык. Я прыскаю со смеху.
В воздухе стоит запах металла.
Il treno proveniente da Firenze Santa Maria Novella e diretto a Livorno Centrale, delle ore 12:45, è in arrive al binario 9. Attenzione treno in transito al binario 4 [21].
Я смотрю на черные дыры на табло и вспоминаю Мауро.
Мауро и его рот, полный черных дыр.
Мы играли в шашки в битком набитом бистро. Это был порт Ливорно. Я помню витающий в воздухе приятный запах выпечки, сырость, официантку в повязанном на бедрах фартуке, с дымящимися подносами. Она выгибалась, лавируя между стульями, с которых свисали толстые куртки. Горячо, горячо! А потом кто-то крикнул: пора! Все рабочие вскочили, кроме Мауро. Он остался сидеть. Сварщик-трубопроводчик на пенсии, сказал он, протянув мне свою большую руку, и мы начали партию.
У Мауро зияла во рту большая черная дыра. Не хватало передних зубов. Я их потерял из-за асбеста. И если хочешь, чтобы я тебя слышал, говори погромче. Оглох я на заводе, на оба уха. Я наклонилась через стол и спросила, почему он не пойдет к дантисту. Мама всегда говорит, что зубы — это очень важно, их надо беречь. У меня нет денег. Он усмехнулся и добавил даже с гордостью: ай, но, знаешь… Я ведь не жертва! Я такая заноза! Та еще заноза в заднице! Он показал на стену, на красные плакаты с большими белыми буквами. Рабочее движение. Классовая борьба.
