Последний полет - Маиссе Андре
Антуан выбирает ориентиром торчащий далеко перед ним циклопических размеров конус, который опирается на нагромождение скал и обломков горных пород, чьи фонолитовые колонны тянутся к небу, подобно трубам органа. Под ними тянется вытоптанный ковёр из колючего кустарника — допотопного свидетеля жизни, которая вроде бы существовала, а вроде бы и нет. Остатки русла петляют посреди плотной мозаики травяных зарослей, над которыми время от времени возникают круглые и крепкие талии.
Теперь поверхность состоит из почерневшего щебня, спрессованного с красным песком, который солнце превратило в тысячи сверкающих осколков. Бесконечная долина наполнена блеском крошечных железистых самородков, которыми буквально нашпигованы небольшие булыжники, покрывающие почву.
Продолжая полёт всего лишь в полусотне метров от земли, Антуан должен удвоить внимание, тем более, что его глаза, ослеплённые солнцем, не различают уже ничего, что могло бы послужить ориентиром. Он ничего не видит. Ему даже кажется, что эти просторы никогда не были осквернены присутствием человека.
— Ну вот, руми, они прошли там.
— Что ты ещё разглядел?
— Посмотри туда, видишь там крутится небольшой осиный рой. У человека болел живот, вот и оставил он там часть самого себя. Для ос это лакомство. Возможно, этот человек пил воду, которая ему не нравится. Руми не любят воду Агзумаля.
Громадная пустыня постепенно сменяется грядой старых гор, там снова возникает что-то вроде растительности в виде нескольких пронзительно зелёных пятен жиржира и худосочных этель. Пятна фиолетового мергеля нарушают окружающее их светло-тёмное пространство. Пейзаж дополняется громадными блоками с нависающими карнизами, напоминающими обрушившиеся дольмены, то одиночные, то образующие вместе настоящие пирамиды.
Гигантские серые веретёна заслоняют небо, затем сваливаются к розовым дюнам, образуя зигзагообразный склон. Вырисовывается высокая масса песка сложной формы, которая уступает место известковым стенам, изъеденным коррозией, отдельные куски их обрушиваются то с одной, то с другой стороны тальвега, а затем уже снова встречаются в узкой расселине, заросшей дринном — местными злаковыми. Несколько куп местной акации — таматов, кусты других злаковых — азели, зеленоватого калотрописа раскрашивают холмы, над которыми они пролетают. Хаос скал самых разных форм, погруженных в океан обломков горных пород, образует некий странный пейзаж.
Сверкая под солнцем, обволакивая песчаную равнину своим белоснежным покровом, белая плёнка солевых отложений, вышедших из чрева земли, образует концентрические фиолетовые и зелёные кольца. Её изрезанные вздувшиеся края образуют ряды своего рода волнорезов, защищающих исчезнувшую несколько тысячелетий назад лагуну. Самолёт набирает высоту, легко проходит гребень из острых зубцов скал и обнаруживает на другой стороне склона чудесную картину природы, ставшей неожиданно щедрой.
Глубокая впадина прорезает высокие отвесные тёмно-коричневые скалы с тремя или четырьмя выступами. Миниатюрные пучки олеандров, немногочисленные заросли тростника на песчаных отмелях, которые тянутся вдоль ущелья, выдают присутствие воды. Следы говорили о том, что утром здесь прошли горные муфлоны и газели, спустившиеся на водопой после ночи, проведённой на горных пастбищах. Немного воды дремлет в глубине голубой базальтовой впадины. Порождённое водой чудо — зелёное пространство из финиковых пальм, гранатовых и фиговых деревьев — неожиданно открывается за массивом громадной дюны.
Антуан делает первый заход над оазисом, стараясь держаться вне досягаемости возможных выстрелов из мушкетонов. Вдоль линии высохшего русла тянутся три десятка коричневых палаток кочевников, собранных из кусков материи из верблюжьей шерсти, их поддерживают тотемные столбы, вокруг которых разбросаны тростниковые циновки тонкой выделки.
Самолёт плавно разворачивается, будто возвращаясь в исходную точку, затем снова следует вдоль русла высохшей реки, постепенно снижает скорость и садится на песчаник, отполированный веками, в нескольких сотнях метров от ближайших палаток. Руль высоты на себя, вновь запускает мотор, блокируя одно из колёс, самолёт разворачивается носом по ветру. Глушит мотор. И снова на него обрушивается бесконечная тишина пустыни.
Его спутник выпрыгивает первым, Антуан за ним. В своей тяжёлой кожаной куртке, в шлеме, с очками на шее, он похож скорее на гигантского жука скарабея, чем на сына человечьего.
Верблюд и несколько горбатеньких верблюдиц вокруг него мирно пасутся, поедая чертополох и листья молочая. Время от времени прорывается скрип колеса — колодца с бурдюком из кожи. Где-то вдалеке туарегский барабан извлекает из своего козьего чрева гулкие звуки. Ветви карликовых акаций, искалеченные мощными челюстями верблюдов, довершают эту тоскливую картину. Перед Антуаном открывается сама вечность.
От одной из палаток отделяется длинный синий силуэт, за ним другой, третий. Три высоких туарега идут без спешки, с достоинством. Антуан приближается к ним, протягивает руку ладонью вверх. Самый высокий из туарегов отвечает ему тем же. Их ладони едва соприкасаются. Трижды они повторяют это приветствие. Ладонь пустынника удивительно розовая и мягкая. Он прикладывает руку к груди.
— Сердечно приветствую.
— Сердечно приветствую, — отвечает Антуан.
Широким жестом туарег приглашает его следовать за ними. Они проходят между палатками, пологи которых покоятся на деревянных подпорках, затем выходят на широкую площадку, манящую путника в тень пальм. Здесь привлекает внимание своей богатой цветовой гаммой — тёмный, коричневый, серый — палатка, пожалуй, более шикарная, чем остальные. По бокам её укрывают шерстяные одеяла. Тяжёлые и плотные ковры устилают пол. Длинная белая вуаль делит палатку пополам. Несколько сундуков составляют её меблировку и украшение. Полтора десятка туарегов, сидящих по-турецки, располагаются вокруг центрального ковра. Синий тюрбан, из-под которого спускается вуаль того же цвета, приоткрывает лишь глаза.
На широкой подушке из чистой шерсти восседает, поджав ноги, старец весь в белом, лицо его открыто, светло-голубые глаза устремлены куда-то вдаль, словно он пытался представить себе всю необъятность мира, который он уже не мог видеть. Невидящим, но преисполненным мудрости оком, он уставился на Антуана.
— Эль Аинин, — шепчет ему на ухо драгоценный компаньон, — «источник наших глаз».
Не входя в палатку, Антуан снимает свои тяжёлые башмаки, это заняло некоторое время и, по всей видимости, вызвало весёлое оживление у туарегов, их глаза хитро заблестели.
Ещё минуту, возможно, две Антуан стоял неподвижно. По знаку слепца из-за тканевой перегородки возник негритёнок с подушкой в руках. Теперь Антуан может тоже сесть.
Вблизи палатки полыхает костер, его светлый круг обнаруживает убогость места. Хрупкие пучки злаков, собранные то здесь, то там, потрескивают в огне, который поднимается высоко в перегретый воздух, поджигая быстро несколько кусков угля, на которых стоял изрядно закопчённый чайник.
Один из кочевников встаёт, берёт чайник с заваркой, бросает в него целую пригоршню чайного листа, обваривает его кипятком, сливает первую воду, снова наполняет заварной чайник, затем извлекает из джутового мешочка кусок рыжеватого сахара. С помощью медного молотка он раскалывает его на несколько кусочков, наполняет ими вторую чайницу. Он переливает кипяток во вторую чайницу, не спеша, осторожно, ждёт, когда последний кусок растворится, после чего снова переливает драгоценную жидкость в первую чайницу.
Сидевший слева от старца невысокий туарег, чья рахитичная спина напоминала ствол старого оливкового дерева, изломанного бурями гнева и войны, прерывает молчание:
— Ну, не безумие ли это — явиться сюда для разговора с мудрейшим?
Антуан отвечает ему на своем немного хромающем арабском:
— Я пришёл к тебе с миром, с просьбой принять меня. Разве неприкосновенность, дарованная Богом и его Пророком, не касается верующих [1].
