Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
— Я живу под самой ебаной крышей, — мрачно сообщил Хеллстрем, как будто это имело какое-то значение.
— Зато вид потрясающий, — отозвалась Майя. При этом, изучая совершенно другой вид: на его полурасстегнутую ширинку. Интересно, дылда Олаф тоже заметил, что они ушли вместе, держа друг друга едва ли не за задницы?
Будто чувствуя эти мысли, Саймон усмехнулся и поманил ее пальцем. Она послушно сделала шаг вперед, упираясь в него грудью и чувствуя, как его руки расстегивают крупные пуговицы пальто, открывая себе путь к телу. Зажав соски девушки между указательными и средними пальцами прямо через ткань, он посмотрел в глаза Майи, заставляя в буквальном смысле почувствовать, насколько короток теперь ее поводок.
Глаза Хеллстрема становились отчетливо голубыми: его отпустило и вот-вот начнет нахлобучивать. А значит, она в еще большей опасности, чем тогда, когда только попала в эту историю. Тем не менее, ее готовность играть по его правилам достигла пика в унисон с мелодичным звуком, с которым разъехались в стороны створки лифта.
— Добро пожаловать, — отозвался Саймон, сжимая пальцы чуть сильнее. Склонив голову вбок, он коснулся светового барьера, не позволяющего кабине тронуться или закрыться. — Ключ у меня в кармане куртки, не стесняйся.
Пока она обшаривала его карманы, шершавые прикосновения сводили ее с ума. Это было и больно, и приятно — особенно, когда он подключил ногти больших пальцев. Ключ нашелся не сразу, но когда нашелся, Саймону пришлось ее отпустить.
А Майе пришлось проглотить свой разочарованный выдох.
С дверью Саймон возился не слишком долго: за металлическим полотном открылась квартира-студия с действительно потрясающим видом на ночной Стокгольм в панорамных окнах, с круглой кроватью на невысоком подиуме и уютной нишей ванной комнаты в дальнем углу. Здесь все было слишком открыто, слишком напоказ, чтобы жить хотя бы вдвоем.
Значит, вторую зубную щетку можно и не высматривать.
Майя зачем-то представила этого полупанка в своей квартире с картонными стенками, за каждой из которых — семейство пенсионеров, где в ванной назойливо капает кран и вдвоем с комфортом могут поместиться, разве что, лилипуты, а между рам живут сквозняки. Привести его туда означает нарушить неписаное правило всеобщего покоя.
Значит, долбить изголовьем кровати стенку до вмятин в муниципальной, оттого и дешевой, отделке гипсокартоном.
Значит, орать матом, получая удовольствие от того, что просто вламываешься в этот затхлый мир со своими признаками жизни. А потом втиснуться-таки вдвоем в мелкую ванну, притираясь бедрами, как ступка с пестиком, и забить на контрольку, на водяной счетчик, на белизну потолка этажом ниже. Просто слушать журчание воды и курить, почти не шевелясь и стряхивая пепел прямо на лысеющий резиновый коврик.
Почти сразу же она испытала жгучее разочарование от мысли, что это невозможно. От слова «совсем». Не в этой ее странной жизни, с которой и так почти все кончено.
Из все углубляющихся раздумий ее вывел смачный шлепок чуть пониже спины, от которого, казалось, ее задница пришла в движение на долгих десять секунд. «Пора худеть», — подумалось Майе. Впрочем, мысль испарилась, не успев закрепиться.
— Ждешь особого приглашения? — поинтересовался Саймон, стаскивая куртку и пристраивая ее в шкаф-купе. — Можно ваше пальто, фрекен?
Она позволила ему поухаживать за собой, продолжая озираться по сторонам, будто в музее.
Петеру такая квартира могла только присниться. Он жил с родителями, чтобы сдавать свою муниципалку, потому встретиться они могли только на ее территории и то не каждую неделю: фру Снорк не слишком-то любит, когда ее великовозрастный сын ночует вне дома. В их семейном клопушнике было четыре комнаты, в одной из которых ей неизменно стелили постель на скрипучей узкой койке девственницы, оставшейся от переехавшей в Гетеборг старшей сестры Петера. Комната пахла пылью, а Петер ни разу не пробовал пробраться к ней, когда все заснут: он знал, что это расстроит его мать, у которой точно хватит такта, чтобы прийти и воочию убедиться в том, что матрац скрипит не сам по себе. Увольте, с такими вводными зачахнет любое либидо.
Справа панорама упиралась в небольшую кухню, идеально отполированные поверхности которой явственно свидетельствовали в пользу того, что готовить Грешнику совершенно недосуг. В самом деле, с чего бы? Но кухонный островок в каждом шведском доме — это святое.
— Ты вообще ешь? — поинтересовалась Майя.
Он хмыкнул, включая свет.
— Вообще, ем. Со всеми вытекающими физиологическими последствиями. Туалет там, если что, — он кивнул влево.
— Здесь слишком чисто, чтобы считать, что ты еще и готовишь.
— Я еще и не убираюсь, — поддакнул Саймон. — Раз в неделю приходит домработница. Не веришь? Ну, оставайся здесь до среды. Мы отрежем ей голову и сиськи, а потом посмотрим, что внутри. Трахнешь ее перед этим, если захочешь…
Всякий раз, когда он начинал казаться ей абсолютно нормальным, и даже способным на нежность, Хеллстрем показывал зубы самым неожиданным образом.
— Пожалуй, я действительно схожу в туалет.
На полу санузла был нарисован логотип Rush of Terror — казалось, что черным маркером прямо по белому кафелю. Присев пожурчать, Майя уставилась на свое отражение в зеркале, служившем задней поверхностью двери.
Ох и видок…
Чудом уцелевшие чулки не скрывали внушительного синяка на коленке. Майка Саймона в качестве импровизированного платья сделала ее похожей на героиновую шлюху-наркоманку из девяностых. Прокушенная губа припухла, тушь слегка поплыла. Волосы пахнут ветром… Костяшки пальцев на левой руке как будто немного содраны, а она даже не заметила, когда и обо что успела.
Ты била его по лицу, Майя.
Интересно, если попроситься еще и в душ — сработает?
Покончив с физиологическими потребностями, она подмылась, чувствуя, как тело отзывается на прикосновение ее собственной руки. Черт… Давно с ней такого не было.
В последнее время, даже при настрое на секс-марафон (в понимании Петера — два подхода плюс вялый и слишком мокрый кунилингус), она вручную помогала себе кончить и почти сразу теряла интерес к происходящему. Как старый муж, который храпит, отворачиваясь к стенке. Актерская игра с ахами и вздохами стоила бы ей дополнительных нервов, впрочем, боец Петера опадал довольно быстро, позволяя ей выспаться перед работой.
Сегодня ей хотелось еще — и не откладывая. Хотелось достаточно сильно, чтобы не обращать внимания на тревожные звоночки сознания о том, что Саймон Хеллстрем жестит без повода.
Ощущение пропитанного недавней страстью нижнего белья на чистом причинном месте доставляло определенный дискомфорт, и она безжалостно отправила трусики в корзину для использованной бумаги. Представив, как будет ехать в утреннем вагоне метро в пальто, но без трусов, Майя рассмеялась.
Да хоть голой, в самом деле. Только бы оказаться под ним снова.
