Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
Автомобиль пришёл в шестом часу вечера.
Он встал у поворота дороги, дальше не проехал и стоял, урча, покуда ко мне через ход сообщения не добрался штабной поручик в новой шинели, с папкой, промокшей по углу.
— Господин капитан. Из штаба армии. Приказано доставить вас нынче же.
— Куда?
— В штаб второй армии. И с вами — трёх человек по вашему выбору, из тех, кто был в деле.
Я оглянулся на позицию.
По ней ходили мои — сорок один человек, — растаскивали завалы, чинили ступени, выносили последних германских убитых из бокового отростка, потому что земли на них не хватило.
— Трёх человек по моему выбору, — повторил я. — А остальные?
— Про остальных распоряжения нет.
— Кто примет участок?
Поручик заглянул в папку, полистал и не нашёл.
— Полагаю, ваш батальонный командир, — сказал он наконец.
Я велел позвать Турова, Ковтуна и Кожина — тех троих, кого возьму, — и сел писать Ольшанскому записку: что где лежит, где накрыло третью точку, где у немца остались непристрелянные места и почему нельзя ставить машины там, где стояли германские.
Записка вышла на полтора листа, и в ней не было ни одного слова про то, что мы взяли эту позицию.
— Когда назад?
Поручик посмотрел на меня и в первый раз за разговор смутился.
— Про «назад» мне ничего не сказано, ваше благородие. Мне сказано «доставить».
Глава 7
Поле
Автомобиль сломался на восьмой версте, и это было единственное, что случилось за ту ночь по своей воле.
Шофёр возился с ним сорок минут при фонаре, а мы четверо стояли на обочине, курили в рукав и слушали, как на севере работает артиллерия. Работала она не так, как работают, когда наступают: без нарастания, без переносов, ровно и лениво, будто кто-то помешивал в котле.
— Ихняя, — сказал Ковтун.
— Ихняя, — согласился Туров. — У наших нынче столько нет.
Кожин молчал. Он ехал с забинтованным бедром, отказавшись от санитарной двуколки, и сидел в автомобиле прямо, как в церкви, оттого что согнуться ему было больно.
В штаб второй армии мы попали за полночь.
Стояли они в двух каменных домах при церкви, и в обоих домах горел свет во всех окнах, и это в ночь на семнадцатое марта означало ровно то, что означало: там не спали не потому, что готовили новое дело, а потому, что разбирали старое.
Полковник Шабанов из оперативного отделения принял меня немедленно.
Он был немолод, невыспан и говорил быстро, как человек, у которого за спиной трое суток без постели и впереди столько же. На столе перед ним лежала карта, придавленная по углам чернильницей, портсигаром, стаканом и револьвером, и по этому набору предметов можно было составить точное представление о том, как здесь живут.
— Читал ваше донесение, — сказал он вместо приветствия. — Триста слов. Благодарю, что не тысячу.
— Виноват, ваше высокоблагородие, там были ещё три листа приложения.
— Приложения я тоже читал. — Он повернул карту ко мне. — Смотрите сюда и слушайте, а после будете спрашивать.
Дальше он говорил семь минут и не сказал ни одного лишнего слова.
Наступление прекращено. Приказ подписан нынче. Не оттого, что кто-то раздумал, а оттого, что вода: за трое суток дороги стали непроезжими, тяжёлая артиллерия отстала окончательно, подвоз идёт вьюком там, где раньше ходили телеги.
Армия остаётся на достигнутом.
«Достигнутое» на карте выглядело как несколько выступов разной глубины, вдавленных в германскую линию, и один из них, самый северный и самый узкий, был обведён карандашом дважды.
— Вот. Здесь стои́т батальон подполковника Сотникова. Взяли восьмого числа ночью, вошли на двести шагов по фронту и на сто пятьдесят в глубину. С девятого сидят под перекрёстным огнём с двух сторон. Отдать нельзя: людей клали за него девять суток. Держать нечем: у Сотникова налицо триста двадцать при штате девятьсот.
— Отчего перекрёстный?
— Оттого что выступ узкий, а по бокам у немца остались его же окопы, и он бьёт по ним вдоль. — Шабанов посмотрел на меня. — Вы вчера сделали обратное. Вы взяли ровно столько, сколько могли держать, и первым делом развернули окоп. Мне это доложили, и я это прочёл, и мне это нужно здесь.
— Ваше высокоблагородие, у меня сорок один человек.
— У вас будет больше. Прежний участок примет обратно полк, которому он принадлежит. Ваших сорок одного снимут к рассвету и пошлют за вами.
Он назвал, и я не поверил ушам.
Мне давали роту из полкового резерва, сапёрное отделение с имуществом, два пулемёта с расчётами и телефонную станцию с четырьмя катушками провода. Сверх того — право требовать огня одной батареи по вызову, оформленное не уговором, а бумагой, и это была первая настоящая бумага такого рода, какую я держал в руках.
Я стоял и считал, а он смотрел, как я считаю.
— Считаете, чем платить?
— Так точно.
— Правильно считаете, — сказал Шабанов. — Плата такая. Участок Сотникова переходит в ваше распоряжение до особого распоряжения. За выступ отвечаете вы. Ежели его отдадут — отдадите вы, и объясняться будете вы, и в бумаге будет стоять ваша фамилия, а не его и не моя.
— Понимаю.
— Не понимаете. — Он потёр глаза ладонью. — Я вам не в награду это даю, капитан. Я вам это даю потому, что мне больше некому дать. У меня в резерве полторы роты на всю армию, и обе я нынче отдал в другое место.
— Ваше высокоблагородие, дозвольте про бумагу на огонь.
— Читайте.
Я прочёл. Написано было коротко: командиру такой-то батареи выполнять требования начальника сводного отряда капитана Северцева по его вызову с передового наблюдательного пункта, о расходе доносить особо.
— Кто это подписал?
— Начальник артиллерии армии. Со скрипом, — сказал Шабанов. — Он спросил, что будет, ежели вы прикажете стрелять по своим. Я ответил, что тогда мы будем судить вас, а не его, и это его успокоило.
Он придвинул стакан, отпил и поморщился — чай был холодный.
— Теперь то, чего вы не спросили. Ваше донесение я послал наверх без изменений, а сводка по армии пошла своя. В сводке про ваше дело сказано: «противник потерял свыше двухсот».
— У меня стоит «до полутораста».
— Знаю, что у вас стоит. — Он посмотрел на меня без всякого выражения. — Поправил не я и не мой отдел. Так оно идёт наверх и так дойдёт до Ставки, и через месяц кто-нибудь напишет по этой сводке статью.
— Это дурно.
— Это обыкновенно, — сказал Шабанов. — Дурно то, что через полгода по этим же сводкам будут считать, сколько немцев мы можем положить за сутки. И считать будете не вы.
В коридоре за дверью прошли, и кто-то сказал негромко: «Юго-Западный принял Брусилов, нынче объявлено».
Шабанов на это не повернул головы.
Фамилию я знал — из той жизни, где от неё мне давно нет проку. Она означала, что летом где-то на юге у нас выйдет не так, как выходит здесь, и ровно ничего сверх этого. Двести шагов Сотникова ею не удержишь.
Я спросил про единственное, что мне ещё было нужно:
— Кого мне слушать на месте?
— Никого. Сотникову я послал предписание, он вам сдаст и останется при своём батальоне. Спорить он не станет, он второй месяц не спит.
Выехали в четвёртом часу, и рассвет догнал нас на полпути.
Я видел много дорог за эти полтора года, и по большей части все они были одинаковы: грязь, обозы, брошенное имущество, ругань на переправах. Эта была другая, и разница открывалась не сразу, а понемногу, как открывается запах в закрытом помещении.
Сперва пошли повозки — навстречу, порожняком и с людьми, парами и в одиночку, и по ним ещё нельзя было понять ничего, потому что раненых возят со всякого фронта и всякий день.
Потом кончился лес, и стало видно поле.
Поле это тянулось версты на три в глубину и уходило вправо и влево за край зрения, и на всём его протяжении не было ни одного места, где земля лежала бы так, как её положила природа. Она была перевёрнута, перемешана, вывернута наизнанку, вспахана снарядами вдоль и поперёк по нескольку раз, и в этой перепаханной земле стояла вода — не лужами, а в каждой воронке, и воронок было столько, что они соединялись краями и образовывали как бы сплошное мелкое озеро с перемычками из глины.
