Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
Снег в этом озере ещё лежал по краям, серый и ноздреватый, и было в нём то, что я сперва принял за брошенные шинели.
Это были не шинели.
Их было много. Они лежали не рядами, как кладут после боя, а так, как легли: где по одному, где по двое и по трое рядом, и все — головой в одну сторону, к германской линии: все они шли туда, там их и оставили.
Ближние лежали в двухстах шагах от дороги, и по ним можно было понять, сколько времени прошло: первые уже осели в воду и потемнели, а те, что лежали дальше и выше, были ещё в форме, и на одном я разглядел белый бинт на голове, наложенный крест-накрест, аккуратно, чужими руками, — значит, его перевязали, и он после этого встал и пошёл, и его убило вторично.
Мы ехали вдоль этого поля восемь вёрст.
В автомобиле никто не разговаривал. Кожин смотрел прямо перед собой, Туров снял фуражку и держал её на коленях, Ковтун глядел в поле и, кажется, считал.
Я тоже считал и на второй сотне бросил.
Хоронить их было нельзя, и в этом состояла главная и самая простая правда того утра: между нашей линией и германской лежала полоса, простреливаемая с обеих сторон, и всякий, кто выходил туда днём, ложился рядом. Ночью выносили ближних, сколько успевали. Дальних не выносили вовсе.
За двенадцать суток эта полоса набралась.
Часть, шедшая нам навстречу, — то, что от неё осталось, — растянулась на полверсты и шла не в ногу, и офицер, ехавший при ней верхом, спал в седле.
Их вели на отдых, и по ним было видно, чем этот отдых заслужен.
Шли они с оружием и в порядке — то есть винтовки были у всех и никто не тащил чужого мешка, — и всё-таки это была не колонна, а очередь: люди двигались с той скоростью, с какой мог идти самый медленный.
У половины шинели были в глине по грудь: значит, ползли, и ползли не раз.
Двое несли третьего на скрещённых руках, и он не был ранен — он спал.
Я приказал шофёру принять к обочине и пропустить.
Один из них, проходя, поглядел на наш автомобиль и на меня и сказал соседу негромко, но так, что я услышал:
— Начальство поехало смотреть.
Он был прав, и возразить ему было нечего.
Батальон Сотникова стоял в двух верстах за поворотом, и подполковника я нашёл не в землянке, а на ходе сообщения: он спал сидя, привалившись к стенке, с планшетом на коленях, и денщик стоял рядом и никого не подпускал.
Я велел его не будить и обошёл участок сам.
Через сорок минут он нашёл меня на левом краю выступа, и первое, что он сказал, было:
— Вы Северцев. Мне про вас писали. Извольте принимать, я вам покажу.
Ему было под пятьдесят, он не брился, и глаза у него были такие, какие бывают у людей, которые давно спят по полтора часа.
Он показывал долго и показывал хорошо.
Выступ был именно тот, что я видел на карте: узкий, вдавленный в германскую линию как язык, шириной в двести шагов и в полтораста глубиной. Взяли его в ночь на восьмое, взяли лихо и, по всему судя, правильно. А дальше случилось обыкновенное: немец не стал контратаковать в лоб. Он оставил свои окопы по бокам выступа и стал бить по нему вдоль, с двух сторон, из пулемётов и бомбомётов, и делал это девять суток, днём и ночью, не позволяя ни углубить окоп, ни вынести раненых, ни подвезти воду.
— Сколько вы за него положили?
— С восьмого — четыреста тридцать, — сказал Сотников. — Из них за самый штурм сорок. Прочих он выбил после.
Он показал залитые ходы, блиндажи, смотревшие не в ту сторону, наспех срубленные ступени и пристрелянное место бывшей кухни.
Показал раненых, которых не могут вынести днём, — они лежали в нише под накатом и молчали.
За эти дни люди выучились молчать: под огнём кричать бесполезно, в тишине — опасно.
Фельдшер при них был один, и у него кончился йод.
— Спирт остался?
— Спирту, ваше благородие, полторы бутыли, — сказал фельдшер. — Только я его берегу на обработку. Ежели раздать людям, теплее им будет ненадолго, а мне раны обработать будет нечем.
Я записал: йод, бинты, спирт — двумя строками ниже пулемётных лент.
Показал он и письма.
В нише за поворотом стоял ящик из-под патронов, и в нём лежала стопка сложенных конвертами писем и секреток, написанных и не отправленных, потому что почтальон не ходит через простреливаемую полосу, а иного пути нет.
Сотников сказал, что два из них написаны людьми, которых уже нет.
Эти письма лежали сверху, отдельно.
— Отправите? — спросил я.
— Отправлю, — сказал Сотников. — Только не нынче.
Показал воду: её носят ночью; на человека дают по две кружки в сутки, для пулемётных кожухов вёдра считают отдельно.
— Отчего вы его не бросили? — спросил я. Спросил прямо, потому что иначе было нельзя.
Сотников посмотрел на меня без обиды.
— Оттого что за него положены люди, — сказал он. — Ежели я его брошу, они положены зря. А ежели я его удержу, то они положены за место, на котором мы стои́м. Разница для мёртвых никакая. Для живых — вся.
Он помолчал и прибавил:
— И ещё оттого, что мне велено держать. Это, положим, главное, но я не хотел с этого начинать.
Я предъявил ему предписание.
Он прочёл его дважды, вернул и сказал только:
— Слава богу.
И вот тут мне впервые за неделю стало ясно, чего стои́т мой вчерашний день против того, что показывают нынче.
Его люди меня разглядывали.
Они делали это молча и не поворачивая головы — так глядят на нового начальника, про которого уже слышали и от которого ждут одного: чтоб не гнал на проволоку завтра же.
В нише у поворота сидел пожилой ефрейтор и чинил сапог: подшивал подмётку куском ремня, дратвой, аккуратно, как в мастерской.
— Давно чинишь?
— Третий раз, ваше благородие. Он у меня с Рождества.
— А новые?
— Новые в обозе, — сказал ефрейтор, не отрываясь. — Обоз за полем.
Он выговорил это без жалобы, тем голосом, каким сообщают про дождь, и вернулся к дратве, и вот из этой дратвы я понял больше, чем из всех цифр Сотникова.
Роту из полкового резерва привели после обеда.
Сто шестьдесят человек, при двух прапорщиках, все с винтовками, и по лицам видно было, что о том, куда их ведут, им сказали уже здесь.
Я поставил их не в выступ, а позади, на обратном скате, и велел копать.
Это было первое, что они от меня услышали, и это было лучшее, что я мог им дать: человек, которого в первый час на новом месте ставят копать, к вечеру устаёт и перестаёт бояться, а человек, которого сразу ведут в окоп под огонь, боится трое суток.
Ковтун обошёл их и вернулся с одним замечанием:
— Лопаты у них, ваше благородие, большие. Малых нету.
— Сколько малых у нас?
— Двадцать две.
— Значит, копают двадцать два, остальные носят.
К вечеру я обошёл выступ ещё раз, теперь уже с Ковтуном и Туровым, и мы составили список того, что нужно сделать, и в списке этом было двадцать два пункта.
Первым стояло: пробить поперечные траверсы через каждые двадцать шагов, чтобы продольный огонь не проходил насквозь.
Ковтун, услышав это, сел на корточки и стал чертить прутиком.
— Земля тут какая?
— Глина с песком, — сказал Сотников. — Держит плохо, ползёт.
— Значит, крепить. — Ковтун подумал. — На двести шагов при траверсе через двадцать выходит девять траверсов. На каждый — сажени полторы горбыля, ежели по-хорошему. Итого возов пять.
— Горбыля дадут два.
— Тогда четыре с крепью, и то в обрез, а пять без, — сказал Ковтун. — Пять сползут через неделю, но неделю мы, может, и не простоим…
Вторым: отрыть новый ход сообщения не по прямой, а коленом, потому что старый простреливается на всём протяжении.
Третьим — снять фланговый огонь. Этот пункт я записал, зная, что он не выполняется работой лопаты: покуда у немца по бокам выступа стоя́т его окопы, он будет бить вдоль, а чтобы он перестал, надо взять хотя бы один из этих боков. Четвёртым в списке стояла вода. Отвести её было некуда: выступ лежал ниже нашей линии, и всё выкопанное наполнялось само.
