Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор
Француз нашелся в кают-кампании.
— Месье, — тут же взял я его в оборот — вам получается крайне ответственно дело. Тут есть один сукин сын по имени Джон Янг. Надо бы им заняться. Как вы это умеете. Копните поглубже, раздобудьте его подноготную, мутите народ. А меня поминайте в хорошем ключе. Все понятно? Тогда — вон на берег!
Жан-Жак поначалу сопротивлялся. Пришлось присовокупить к напутствию бочонок французской водки.
Уладив это дельце, я вернулся на Неву. И вот Гавайи остались за кормой. Тёплая вода, цветы, Камеамеа, сандал, коровы, женский смех, мокрые доски и пуля в моём цилиндре — всё это медленно проваливалось за линию горизонта, будто мне приснился дивный сон.
Жизнь на «Неве» начиналась просто прекрасно. Первые дни океан ещё был теплым и ласковым. Ветер дул, солнце грело, летучие рыбы выскакивали из воды, матросы поминали гавайских женщин. Моана и Теа ходили по палубе босиком и презрительно смотрели на наши сапоги.
— Север близко? — спросила Моана.
— Нет ещё.
— Тогда море доброе.
— Море доброе до поры до времени. Увидишь еще!
Сначала просто похолодало. Потом исчезли летучие рыбы. Потом солнце стало показываться реже, а снасти перестали сохнуть.
Палуба всё время была влажной. Доски скользили. Ветер полез под воротник и там поселился. Туман низко висел над водой, не исчезая даже от ветра. Морось не падала, а будто росла прямо из воздуха.
Моана впервые замёрзла по-настоящему. Не «о, ветерок», не «вечером прохладно», а так, чтобы островная гордость села в угол и потребовала одеяло.
Теа укуталась во всё, что нашла, и смотрела на серый океан с изумлением и обидой.
— Это тоже море? — спросила она через Моану.
— Северное море, — сказал я.
Теа подумала и вынесла приговор:
— Плохое море.
Архипыч принёс им тёплые вещи не по размеру, фыркнул:
— Вот, барышни островные, нате. А то станете синие, как черти на морозе. Барин вас из рая взял, в ад везёт, а мне потом вас, простуженных, лечи.
По мере того как мы уходили к северу, море меняло живность. Птицы стали другими: длиннокрылые, злые, привычные к ветру. Потом показался кит — чёрная спина, фонтан, хвост, и всё пропало под водой, будто океан на миг открыл кошелёк и снова захлопнул. Ближе к северным берегам пошли тюлени, морские львы,
Лисянский в море оказался толковым капитаном. На суше и в быту он мог быть скользким человеком, но корабль вёл уверенно. Лот бросали часто. Офицеры смотрели в трубы. Матросы работали молча, без дураков. Команду Юрий Федорович держал в ежовых рукавицах: я с изумлением узнал что на Маркизских островах он не пустил на корабль ни одной женщины! Кремень, а не человек.
Но все равно, воровать у казны не следовало.
Наконец из тумана тёмная полоса земли. Затем из тумана вынырнули крутые берега, низкие лесистые острова один за другим. Дальше — горы, местами — со снегом. Мы вошли в район архипелага Александра, изобиловавшего островами. Вода в проливах стала тише, но от этого легче не стало.
Моана смотрела на все это с ужасом. После пальм всё это выглядело как форменное наказание.
— Там живут люди? — спросила она.
— Живут.
— Зачем?
Вопрос был разумный. Ответа у меня не было, кроме одного: ради денег.
Теперь нам предстояло найти поселение на острове Ситка. Все с тревогой вглядывались в берег: от Баранова, правителя этих мест, давно не было вестей.
Главный правитель Русской Америки должен был быть где-то здесь. Должен — слово хорошее, когда пишешь бумагу. В тумане оно выглядит по иному.
Лисянский приказал идти осторожнее. Острова путались. Проливы открывались и закрывались. Камни прятались под водой. Берег казался пустым, но эта пустота нервировала сильнее толпы.
Потом впереди заметили крепость. Она стояла у берега, тяжёлая, деревянная, чужая. Низкие мощные стены из брёвен. Дымки. Люди у стен. Мелководье вокруг. В стороне скала, лес, тёмная вода. Корабль близко не подведёшь — сядешь брюхом или подставишься.
Сразу было заметно: крепость не русской постройки.
Юрий Федорович долго смотрел в трубу.
— Толково! Не дураки строили.
— Что, крепко?
— И место выбрано умно. Мелководье! Близко нам не подойти.
У берега двигались длинные индейские пироги. Кедровые каноэ, широкие, уверенные на воде. Кто-то из матросов тихо сказал:
— Неужто колоши наших с острова выбили?
Никто не ответил.
На берегу вдруг хлопнул выстрел. Матросы дёрнулись. Кто-то схватился за ружьё. Лисянский поднял руку.
— Без команды не стрелять.
Над берегом поднялся маленький дымок, потом из-за скалы вышла лодка. Она шла к нам.
Когда подошла ближе, мы увидели бородатые лица, грубые кафтаны, ружья. Наши. Русские.
Лисянский с облегчением вздохнул: похоже. хоть кто-то выжил.
Наконец лодка подошла к борту. Один из промышленников поднял голову. Лицо серое, борода сбилась, глаза красные от ветра или бессонницы.
— Наши вы? — крикнул он хрипло.
— Русские! — ответили с борта.
Тогда он тяжело перекрестился. Лодка ударилась о борт, людей начали принимать наверх.
Их было четверо. Мокрые, бородатые, в засаленных кафтанах, с ружьями. У одного рукав перевязан грязной тряпицей. Другой, ступив на палубу, перекрестился так тяжело, будто не корабль увидел, а церковь после пожара.
Лисянский приказал дать им водки и горячего.
— Где Баранов? — спросил он сразу. — Что с Ситкой?
Старший из промышленников, широкоплечий мужик с рыжей бородой, глотнул водки, поморщился и только тогда ответил:
— Ситки прежней, ваше благородие, нету. Крепость нашу колоши взяли и сожгли. Людей побили. Баб кое-каких в полон увели. Склады порушили. Судно наше, что почитай готово было, тоже огню предали.
Лисянский сжал губы.
— Когда?
— Да не вчера, батюшка. Уж время прошло. А боль будто нонче.
Он говорил просто, но в голосе была такая усталость, что от неё северный ветер показался тёплым.
— Рассказывай по порядку, — приказал капитан.
Промышленник снял шапку, помял её в руках.
— По порядку… Разве такую беду по порядку расскажешь? Ну, слухайте.
Он сел на ящик. Остальные стояли рядом, хмурые, с красными глазами. Один всё крестился и шептал что-то себе под нос.
— День был обыкновенный, — начал рыжий. — Мы уж к обеду ладились. Кто ружьё чистил, кто ложку искал, кто ругался, что каша подгорела. И вдруг с двора крик: «Колоши в крепости!» Мы сперва и не врубились. Думали, мало ли, пришли торговать али ругаться. А они уж во дворе.
— Сколько их было? — спросил Ратманов.
— Да кто ж считал, ваше благородие. Много, как муравья. И с ружьями, и с копьями, и с топорами. Не голая дикость, нет… Умные, сволочи. Всё знали: где амбар, где казарма, где бабы, где шкуры.
Я отметил это сразу.
Не набег. Подготовленная работа.
— Бабы вниз побежали, — продолжил промышленник. — Кадьячки, жёны, девки. Кто в подвал, кто под нары. Ребятишки с ними. Мы двери зачинили, ружья схватили. Одни стреляли, другие заряжали. Так и держались.
Мужик опять снял шапку, хотя она уже была в руках.
— Стреляли часто. Колоши сперва лезли смело, потом попятились. А потом их вождь вышел. Наш Михайла.
— Какой Михайла? — спросил я.
Промышленник сплюнул за борт.
— Да крещёный. Скаутлельт по-ихнему. Баранов его жаловал, крестили, Михаилом звали. А он, пес, в боевом плаще стоял, перо в волосах, руками машет, на казарму кажет. Своих поднимает.
Вот оно.
Фронтир не любил чистых линий. Сегодня человек крестится с тобой, завтра ведёт на тебя людей с топорами.
— Стрельнули по нему, — сказал другой промышленник, молодой, с впалыми щеками. — Ведерников бил. Лучший стрелок был. Пуля в плащ попала, а тот только качнулся. Пальцем потёр да кулаком нам грозит. Наши и ахнули: не берёт его, вишь ты.
— Не колдовство, — сказал я. — Доспех.
Рыжий кивнул.
— Оно верно. У них плащи такие, толстые, лосиные, да дерево, да кожа, да всякая пакость. И маски на харях. Страшные. Ружьё не всегда берёт, а топором ещё добраться надо.
