Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Знаете что, я, пожалуй, перехожу на «Неву», — сказал я.

Крузенштерн страшно удивился.

— Вы нас покидаете, граф? Вместо двора в Эдо хотите оказаться в глуши, среди дикарей?

— Иван Фёдорович, — сказал я, — я уважаю японскую дипломатию. Но деньги люблю больше.

Крузенштерн едва заметно усмехнулся.

— Какая редкостная откровенность!

— Ну так! Я вообще человек честный. Конечно, лишь когда врать нет никакого смысла!

Он ничего не ответил. Только посмотрел на тёмные силуэты кораблей в бухте.

«Надежда» и «Нева» стояли рядом, но вели уже в разные жизни.

Утром я приказал своим:

— Ефимка. Архипыч. Собирайтесь. Переезжаем на «Неву».

Архипыч застыл с бритвой и помазком в руках.

— Куда переезжаем, батюшка? Это ж не из избы в избу!

— Давай, не болтай! Позже побреешь.

— Господи, — застонал старый слуга. — Опять у барина заскок приключился!

Моана сидела у борта, Теа расчёсывала ей волосы.

— Другой корабль?

— Другой. Там веселее. Там каланы.

— Зверь, да?

— Очень дорогой.

— Федя ловить?

— Непременно!

Теа довольно кивнула, будто всё наконец стало ясно.

Тут же закипели сборы.

На палубу потащили сундуки, оружие, станок Горнера, ящики с гвоздями, иголки, ножи, ткань, топоры, подарки, остатки торгового добра, заготовки для досок, куски железа и мою несчастную доску, уже ставшую инструментом почти государственной важности

Не все отходило на Неву. Отдельно шло морское оборудование: хронометры, компасы, запасные приборы, якорные вещи, тяжёлое железо. Это имущество было передано Компании в счет расчетов за мой пай и теперь должно было идти дальше — в Охотск, на компанейские верфи.

Крузенштерн подошёл, когда второй баркас уже принимал груз.

— Вы быстро действуете, граф. Решение окончательное?

— Окончательнее только смерть.

Тут появился Резанов. Остановился посреди палубы, посмотрел на ящики.

— Граф, что происходит?

— Переезжаю на «Неву».

— Но отчего же?

— Потому что «Нева» идёт к Ситке. А мне нужна Ситка.

— Я думал, вы пойдёте со мной в Японию.

— Понимаю, но увы.

Резанов побледнел.

— Японская миссия — поручение государя. Там нужно открыть торговлю, добиться приёма, удержать достоинство России. После этих островов я не могу отрицать очевидного: вы умеете открывать двери, которые передо мной закрывают.

Я посмотрел на баркас. Ефимка в этот момент пытался усадить Министра на ящик. Министр не хотел быть грузом и пытался стать капитаном.

— Николай Петрович, в Японии я буду при вас раздражителем. Там церемонии, запреты, бумага, стены. Вы будете главным, а я — лишней занозой в сапоге. На Ситке, среди таких же, как я, дикарей, вернее всего, я буду полезен. Там меха, промыслы, компания, люди, которых надо встряхнуть.

Он замолчал. Тут подошел капитан.

— Николай Петрович, разделение судов решено. «Нева» идёт к Ситке. Цели графа действительно ближе к её маршруту.

Резанов резко повернулся к нему.

— То есть вы одобряете?

— Я признаю разумность такого выбора графа.

Резанов посмотрел на нас и ничего не ответил. И хорошо. Иногда молчание умнее любой реплики.

Баркас наконец отвалил от «Надежды». «Нева» росла впереди. А Лисянский ещё не знал, что к нему плывёт граф Толстой с людьми, женщинами, товаром, планами и твёрдым намерением жить удобно.

Матросы «Невы» смотрели сверху с живым интересом. Видно, слухи обо мне уже приплыли раньше баркаса.

Капитан Лисянский встретил нас у трапа. Юрий Федорович изо всех сил крепился, но я ясно видел, как некомфортно будет ему мое общество. Ну что же, сразу расставим точки над «И»!

— Граф, вам трудно будет отвести достойное место, — сказал он, когда я поднялся по штормтрапу.

— Место мне непременно найдется, Юрий Фёдорович. Полагаю, оно — в вашей каюте.

Лисянский отшатнулся, будто я врезал ему с разворота.

— В моей? Вы в своем уме?

— Конечно. Судите сами: у меня две женщины, камердинер, денщик, обезьяна, оружие и хозяйство. Если всё это рассыпать по углам, пострадает дисциплина, нравственность и проходы между пушками.

Лисянский побагровел.

— Капитанская каюта — рабочее помещение.

— Вот именно. А я собираюсь работать. Много. Думать о каланах, сандале, Кантоне и прочих вещах, от которых России бывает польза.

— На корабле есть порядок.

— Порядок я уважаю. Особенно на хорошем корабле.

И, оглядев палубу, я провёл рукой по борту и многозначительно произнес:

— Ну до чего приятно находиться на судне английской постройки. Сразу видно — совсем другое дело!

Лисянский покраснел так, будто ему в лицо плеснули кипятком. Он всё понял. Иногда лучшее обвинение — это вежливый комплимент, от которого человеку хочется броситься за борт.

— Граф, — выдавил он, — вы злоупотребляете обстоятельствами.

— Ни в коем случае. Ну судите сами. Где еще меня можно поселить, как не у вас? В чьей-то каюте? Тогда получится, мы притесняем офицеров. Они ни в чём не виноваты, зачем же выселять их из углов? А ваша каюта, к тому же, просторнее.

Пауза.

Лисянский смотрел на меня, я — на него. Министр, сидевший у меня на плече, в этот момент зевнул, будто исход спора давно решён.

— Временно, — сдался, наконец, капитан.

— Разумеется. В море всё временно, кроме дурной репутации.

Говорят, все женщины — немного кошки. Поэтому Моана первой вошла в каюту Лисянского, осмотрелась и выбрала место у стены. Теа тут же полезла трогать всё блестящее. Министр вскочил на стол и сел на карту.

Лисянский дёрнулся.

— Министр, — сказал я, — слезь с капитанской карты. Мы ещё не завоевали этот океан.

Архипыч оглядел помещение и кивнул:

— Жить можно.

— Вот видите, Юрий Фёдорович. Народ одобрил.

Капитан молчал. Страдал достойно. Почти красиво.

Следующим утром мы отплывали.

Грузили последние припасы. Гавайцы подвозили рыбу, плоды, свиней, корзины, воду. На берегу собралась толпа. За эти дни я стал местной забавой, полезной вещью и дурным примером для молодёжи. Женщины махали, мужчины одобрительно кричали, дети прыгали у воды, серферы рассекали волны.

Перед отплытием я решил выйти на волну ещё раз. Просто море было тёплым, волна — пологой, а впереди ждали Ситка и холод. Когда еще мне удастся взлететь на волну?

Надел цилиндр. Моана посмотрела строго.

— Федя осторожно.

— Конечно.

Теа засмеялась. Она уже знала цену моему «конечно».

Вошёл в воду. Гавайцы закричали. Даже матросы с «Невы» смотрели, забыв на минуту, что надо вытягивать якорь.

Волна пришла мягко. Я лёг, греб, почувствовал, как доска подхватилась. Берег пошёл сбоку, лица слились в шум, солнце било в глаза.

Хорошо. Боже, как хорошо!

Редкая минута: тебя любят мужчины, женщины, дети, король, море и даже собственные колени. Обычно жизнь так надолго не ошибается.

Я ушёл вдоль волны, повернул, присел ниже. Берег взревел.

И тут что-то резко ударило меня в цилиндр.

Шляпу дёрнуло назад, ремешок больно врезался под подбородок. Я качнулся, едва не сел в воду, но удержался. Сначала решил: камень? летучая рыба? птица? Гавайская местная шутка?

Добрался до мелководья и снял цилиндр.

В боку была дырка. Пуля вошла и вышла, не задев голову на ширину Божьего терпения. А диаметр ее подозрительно совпадал с калибром штуцера Бейкера.

Глава 6

Не тратя времени, я тут же поплыл на корабль. Понятно было, что стреляли с берега — на корабле проделать это незаметно было бы чрезвычайно сложно.

Еще по пути я думал, что предпринять. И, поднявшись на борт, уже знал, что делать.

Пока баркас еще курсировал туда-сюда между шлюпами, я перебрался на «Надежду». Крузенштерн встретил меня с иронией:

— Что, граф, передумали? Решили сбежать от своего гарема?

— Нет, просто вспомнил одно недоделанное дело. Где этот алкаш Кабри?