Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор
Король Камеамеа был в восторге. Он видел новое состязание: храбрость, ловкость, риск — всё, чем можно увлечь молодых воинов без настоящей войны.
А Джон Янг улыбался так, будто у него болел зуб.
Значит, день удался.
Глава 5
Утром капитан разрешил гавайским торговцам подняться на борт «Надежды». И тут же на палубе закипел базар. Местные подходили на каноэ, привозили немудреный товар: рыбу, таро, плоды хлебного дерева, птицу. А я смотрел на свою доску и думал о том, как сделать для короля такую же.
Не «почти», не «какую-нибудь», а именно вот такую. И все бы ничего, только один нюанс: моя доска была из бальзы. Бразильской бальзы. Тут Бразилии не было, такой древесины, соответственно, тоже. А из первого попавшегося бревна получится не серф-доска, а плавучий гроб для любимого местным населением короля-весельчака, бонививана и почитателя экстремального спорта. Что нам политически крайне нежелательно.
Делать нечего, надо обходится местными ресурсами.
— Моана, — позвал я жену. — Спроси у торговцев. Есть тут у них лёгкое дерево? Очень лёгкое. Как моя доска.
Моя красавица понятливо кивнула и пошла к борту.
Тут же разгорелся живой разговор: торговцы махали руками, показывали длину досок, спорили между собой, стучали по бортам каноэ, тыкали то в мою доску, то куда-то в сторону берега. Один из них так энергично изображал дерево, что Ефимка решил, будто тот просит топор, и чуть не побежал за образцами.
Наконец Моана вернулась.
— Есть дерево. Лёгкое. Островное. Зовут Вилли-вилли.
— Вилли-вилли? Это точно дерево? Может, пьяный в бревнину немецкий матрос?
— Дерево, Федя. Лёгкое. Для досок. Хорошее!
Торговец закивал и показал, как длинная доска лежит на воде. Потом махнул в сторону берега и что-то с важным видом произнёс. Моана прислушалась.
— Вилли-вилли для алии. Для сильный люди. Не всякий берёт!
— Срубить можно? — уточнил я.
Моана поговорила ещё. Торговцы закивали.
— Можно, если Камеамеа скажет.
— А быстро сделать доску?
Она перевела. Торговцы засмеялись.
Понятно.
Дерево — не матрос. Приказом не высушишь. Можно его срубить, притащить, обтесать, — Ефимка с того раза все запомнил. Но свежий ствол поведёт, скрутит, доска треснет, и вместо подарка королю выйдет позор с модными плавниками. Значит, настоящие доски придётся делать потом, когда дерево высохнет. А сейчас надо было дать ему другое веселье.
Тут, как выяснилось, плотник как раз закончил салазки. Они уже стояли на палубе: низкие, крепкие, кондовые. Две полозины, подшитые железными полосами, перекладина для рук. Всё натёрто воском, и выглядело как предмет, на котором удобно ехать вниз и тяжело поднимать наверх.
— Хорошо, — сказал я.– Везите на берег!
Крузенштерн увидел, как мы грузим салазки в баркас, и остановился.
— Граф, что теперь?
— Демонстрация русской зимы без снега.
— На Гавайях?
— Тем она ценнее!
Он посмотрел на салазки, потом на меня.
— Умоляю вас граф: не убейте короля.
— Иван Фёдорович, да что вы все заладили: убейте да убейте. Я уж полгода никого не убивал. Себя и то никак добить не могу, хоть очень стараюсь. Просто не получается!
Капитан понимающе кивнул.
— Да, это мы все заметили. Особенно эти ваши кульбиты на волнах.
— Ну вот видите, кому суждено поймать пулю, тот не утонет.
Вскоре салазки переплавили на берег, где они сразу собрали вокруг себя толпу.
Гавайцы смеялись, трогали железо, спорили. Потом несколько человек убежали и вернулись с местными санками, — длинной, узкой, как копьё, штукой. Значит, мысль им была знакома. Оказалось, островитяне давно катаются на местных склонах. Просто без русского железа и русской же самоуверенности.
Ну что же, посмотрим, чья конструкция лучше!
Недалеко от берега выбрали травянистый, сухой склон, с коровами внизу и детьми. Дети уже бегали туда-сюда, дурачились и орали. Коровы вели себя более прилично, жевали и смотрели на нас с подозрением. Правильно смотрели!
Местный ездок лёг на свою узкую салазку. Я устроился на нашу, вцепился в перекладину и мысленно простился с целыми коленями.
— Федя не умирать, — сказала Моана.
— Постараюсь. Но обещать не могу.
Толкнули.
Местный ушёл первым — легко, ловко, будто родился на склоне. Моя русская конструкция сперва тряслась, как телега на мостовой, потом вылетело на траву и салазки рванули вниз.
Ветер ударил в лицо, цилиндр дёрнулся на ремешке. Внизу коровы решили, что ну его нахрен, и шарахнулись кто куда. Дети визжали. Я тоже, но делал вид, что так и было задумано.
Местный пришёл чуть раньше, зато я проехал немного дальше и остановился в кусте.
Живой. Почти целый.
Поднялся, вытряхнул листья из рукава и поклонился.
— Ничья! У него опыт, у меня железо и отвага. Победила дружба!
Толпа ответила одобрительными криками.
Вскоре под шумок появился Камеамеа. За ним тянулись приближённые, мастера и Джон Янг. Англичанин улыбался с таким видом, будто салазки уже проехали по его пальцам.
Моана объяснила:
— Местная хорошо. Русская быстро. Железо делает сильнее.
Камеамеа потрогал полозья, посмотрел на склон и показал на себя. Вот тут мне стало нехорошо.
Все-таки конструкция не совсем проверенная. Угробить короля, от которого зависят коровы, торговля и межгосударственные отношения на высочайшем уровне — совсем другой уровень преступления против государственных интересов.
Сделав умное лицо, показал ему склон поменьше. Камеамеа в ответ показал на склон побольше. Очистили путь. Отогнали детей. Коровы, смекнув, чем пахнет, ушли сами. Умные животные.
Король сел в салазки. Я показал, как держаться. Моана что-то сказала быстро и сердито — кажется, сразу нам обоим. Пара здоровенных, как быки, приближенных толкнули его с разгона.
Камеамеа понёсся вниз. Салазки летели, толпа ревела, дети всё равно бежали сбоку, хотя их только что отгоняли. Внизу король врезался в мягкий куст, салазки упали на бок. Моё сердце ухнуло в пропасть, но тут он поднялся, весь в листьях и так расхохотался, что вся толпа разразилась криками. К нему подбежали, окружили. Молодые гавайцы уже щупали железные полозья, спорили, кто поедет следующим, и смотрели на салазки, как матрос смотрит на полную бочку рома: с любовью, нежностью и готовностью погибнуть ради любви.
Тут я решил, что самое время напомнить ему насчет дерева на доску.
— Моана, скажи его величеству, что мне нужно будет это самое «вили-вили» для его королевской доски.
Моана перевела. Король радушно махнул рукой в сторону ближайшей рощи.
— Камеамеа хочет показать дерево. Для доски.
Вот и славно. Отправились прогуляться в лесок. С нами пошли Моана, Ефимка, Макар Ратманов, несколько гавайцев и Джон Янг. Англичанин постоянно болтался радом, как тень от неприятной мысли. Улыбался мне вежливо, но как-то неискренне.
Тропинка уходила от берега в зелень. Местные шли легко, мы — потели, цеплялись за ветки и старались выглядеть не хуже гавайцев, но выходило плохо.
И вот тут я почувствовал запах.
Тёплый, сладковатый, дорогой, очень популярный на Востоке и в 21 веке.
— Это что? — спросил я.
Местный показал дальше, на другие деревья. Моана прислушалась.
— Сандал.
Во мне тут же проснулся настырный торгаш из 90-х, проводивший многосторонние бартерные сделки. Сандал! Да это же отличные деньги!
Чай, шёлк, серебро, сандал — все это вещи одного порядка. Очень ценные предметы для торговли. А тут, на Гавайях, можно просто вот так идти по лесу и наткнуться на целое состояние с листьями!
Не теряясь, я тут же показал на сандаловые деревья, потом на корабль, потом на море. Вернусь, мол, заберу, заплачу. Но мне бы все заранее заготовить. Скажем, сотню стволов!
Когда Моана перевела число, несколько гавайцев заговорили разом. Камеамеа поднял руку и начался торг.
Предложил пиастры. Иголки. Ножи. Топоры. Ткань. Железные мелочи. Потом главный крючок: доски с плавниками.
