Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

— Собрал. Восемь штук.

— Значит, восемь и держи.

Он мнётся у двери.

— Пашка. А если это то, о чём в сводках потом скажут?

Он не спрашивает про маршрут. Он вообще не про то спрашивает, он про размер того, что рядом происходит, и я его понимаю, потому что сам я про этот размер знаю больше, чем он.

Знаю общее. Что в эту войну наши на Берлин ходили с Балтики, что об этом писали и будут писать.

И это ровно всё, что у меня есть. Ни одной цифры, ни одной фамилии из тех, кто пойдёт, ни высоты, ни времени над целью, ни того, сколько вернётся.

— Про то, о чём потом скажут, нам с тобой сейчас думать вредно, — говорю я. — Наше дело — лист. Пустое пустым.

— Понял.

Тимка входит через полчаса, садится на корточки.

— Я всё своё проверил, — говорит он. — Что у нас есть, работает. Кого я знаю, тех знаю. Дальше нашего района я тебе ничего не обещаю, я там никого не знаю, и это не изменилось.

— И не должно было.

— Пашка, а те, что прилетели, они между собой как-то ведь работают. Может, послушать, что у них.

— Не надо, Тимка.

Он вскидывает голову.

— Почему?

— Потому что чужое. У них своя работа, у нас — своя. Если нас позовут, нам скажут ровно то, что нужно. А до того лезть ушами в чужое — это не разведка, это любопытство, и за него платят не любопытные.

Он молчит секунду и кивает так, будто я ему вправил кость.

Федя приходит уже в темноте.

— По мне докладывать нечего, командир, — говорит он от двери. — Место моё в порядке, я в порядке. Посадят в исправную, сяду и буду работать.

— Колено?

— Колено моё, — говорит он. — Не занимайся им, командир. Ты своим занимайся.

Хорошо.

Трое целы. Трое проверили каждый своё, и каждый честно сказал, где кончается его ответственность.

И это единственная из трёх линий, где у меня всё в порядке.

Ночь.

Утром свет приходит в комнату жёсткий и ранний, и от этого света белая стена кажется натянутой.

Лида меняет бинт, смотрит глаз, гоняет меня по раме и по ладони, потом молчит дольше обычного.

— Седьмое, — говорит она наконец.

— Знаю.

— Глаз ваш днём здоров. Течь перестал.

— А нога?

— А нога у вас лучше, но не годится.

Она это говорит без всякого смягчения, и я успеваю почувствовать, как во мне на слове «лучше» что-то дёрнулось вверх, а на слове «не годится» село обратно.

— Проверим, — говорю я.

Мы проверяем.

Стопа идёт. Колено идёт дальше вчерашнего. Отёк спал, и бинт ложится свободнее. Я пересаживаюсь с койки на табурет с двумя опорами, с палкой под правую руку и с чужим плечом под левую, и правая нога у меня в это время висит и придерживается, и пятка едва касается пола. Добавляю вес, и стопа уходит вбок, как пятого. Проверка кончается на том же месте.

— Стойте, — говорит Лида.

— Я и не иду.

— Вы уже начали.

Начал. Она права, и я это чувствую по себе, тело само поехало вперёд, потому что тело у меня двадцатилетнее, глупое, и ему кажется, что можно.

Меня сажают обратно.

— Итог, — говорю я. — Мне для доклада.

— Итог такой, — говорит Лида. — Днём видите. Ночью не проверено, и проверять не будем. Сидите, пересаживаетесь с поддержкой. Не ходите. Полного веса нога не держит. Полёт не разрешаю.

— Понял.

— Скажете капитану сами, или мне сказать?

— Сам скажу.

Она собирает своё и уходит, и вот тут, оставшись один, я лежу и слушаю, как во мне это укладывается.

Три дня. Улучшение настоящее, не выдуманное, я его руками пощупал. Глаз работает. Боли меньше.

И ничего это не даёт.

Глаз видит. Нога не держит усилие. В кабине считают ногу. И выход из кабины считают, если выходить придётся быстро.

Наплакаться бы. Или, наоборот, встать и пойти назло всему.

И то, и другое обошлось бы дорого, и платил бы не я.

Днём снаружи работают. У кромки стук идёт короткими сериями, и каждый удар отдаётся в подоконнике.

Так весь день, и голоса идут вместе со стуком, я лежу и по звуку пробую понять, готово там или нет.

Не понимаю.

Я — лётчик, а не дорожник. Я знаю, что тяжёлой машине с полной загрузкой нужна длина, и знаю, что грунт под ней ведёт себя иначе, чем железо. А сколько они там уложили, сколько осталось и когда примут, из моей комнаты не слышно, и подглядеть через окно этого нельзя.

Проверит это не глаз. Проверят это моторы. Если сегодня к вечеру тяжёлые машины пойдут отсюда, значит, полоса своё взяла. Если не пойдут, значит, нет.

Днём ко мне заходит Тимка и говорит, что там движение, и что чехлы снимают, и что народу у машин прибавилось.

— Сколько машин? — спрашиваю я и сам себя обрываю. — Не отвечай. Не считай.

— Да я и не считал, — говорит он.

К вечеру я меняю людям задачу.

Собираю их по одному, как они и ходили, и каждому говорю одно и то же, коротко.

— Пока список не закрыли, вы резерв. Целый, все трое, по своим местам. Закроют без нас — идёте туда, куда поставят на земле, и работаете там так же, как работали бы в воздухе.

— А если поставят ящики таскать? — спрашивает Федя.

— Значит, таскаешь ящики и не мешаешь тем, кто уходит.

Он молчит.

— Понял, командир, — говорит он потом.

Свет садится.

Лида приходит, когда стена уже сереет, и стоит в дверях, вытирая руки.

— Хотите на воздух?

— Хочу.

— До двери. Или на крыльцо, если сядете. Не дальше. И не своим ходом.

Меня переносят на крыльцо и сажают на порог, привалив спиной к косяку. Правую ногу кладут отдельно на брошенный ватник. Палка стоит у меня под правой рукой, и это вся моя опора, и это всё, что мне сегодня разрешено.

Вечер тёплый. С поля тянет полынью и бензином.

Отсюда мне видно немного. Кусок поля, край крыши какого-то сарая, дорогу.

И слышно всё.

Стук у кромки прекратился.

Вот это я замечаю сразу, потому что трое суток он был фоном, а теперь его нет. Люди у полосы либо закончили, либо их убрали оттуда.

Литвинов подходит к крыльцу и останавливается на нижней ступеньке.

— Список закрыли, — говорит он.

— Кто сказал?

— Нам поставили задачи на земле. Мне, Тимке и Феде. Значит, закрыли.

Так и есть. Бумаги нам никто не читал. Дали другую работу, вот и весь приказ.

— Идите, — говорю я. — Все трое. Куда поставили, туда и идите, и работайте.

— Пашка.

— Иди, Аркадий.

Он уходит.

И вот тогда начинается звук.

Сначала один. Тяжёлый, знакомый до последней ноты, с этим характерным хрипом на подхвате, когда мотор берёт и не сразу ровно идёт, а потом выравнивается и начинает наливаться.

Я закрываю глаза.

Мне не надо смотреть, чтобы понимать, что там происходит. Тридцать лет я это слышал с разных сторон: из кабины, с земли, из-за спины. Прогрев. Потом второй пойдёт, потом ещё, и по полю поплывёт эта общая низкая волна, от которой на земле дрожат стёкла.

Один за другим берут. Потом ещё, и ещё, и уже не разобрать, сколько их и откуда, и я не пробую разбирать. Считать я их не буду. Не моё это дело, и не моё это право.

Вот и всё.

Полоса своё взяла. Люди у кромки сделали свою работу, и её результат сейчас звучит на всё поле, и никакой мой глаз тут ничего не доказал бы.

А мои три условия не сложились ни разу за трое суток.

Лётчика нет. Машины нет. Люди есть, и они сейчас идут через поле не к самолётам, а туда, куда их поставили.

Я сижу на пороге с палкой под рукой и слышу, как они уходят без меня, мотор за мотором.

Сапоги останавливаются рядом.

Гордеев. Он не поднимается на крыльцо, стоит внизу, у ступеньки, и смотрит туда, где звук.

Я не пробую встать. Не подбираю ногу, не прячу палку, не делаю лицо.

Он молчит долго.

— Запускаются, — говорит Гордеев. — Тринадцатого в строю нет. Тебя тоже.

Глава 9