Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
Перед полуднем он ударил.
Налёт был короткий, но тяжёлый. Били по гребню, по ложбине и по тому месту, где прежде стояли наши кухни.
Она и пошла.
Пехота пошла следом двумя кучками, примерно в роту.
Я смотрел на это и первую минуту думал, что он дурак.
Он не был дурак. Он был человек, которому велено вернуть потерянный окоп немедленно, а немедленно — это тем, что есть под рукой, и в тот час, в который сказано. Он вёл своих не по прямой: унтер, шедший первым в правой кучке, забирал влево, на гребень бывшего хода сообщения, где было мельче. Офицер левой кучки развёл своих в две линии, чтобы не сбиться в одну цель.
Всё это было правильно и всё это не помогло.
Их убила вода.
Этот шаг им пришлось держать несколько минут — на виду и совсем близко от нас.
Зотов пустил следующую ленту почти сразу.
Он бил вдоль германского окопа, поперёк их подхода, короткими, и лента кончилась на середине дела, и он не сказал ничего, а просто отвалил машину набок и стал выбивать перекошенный патрон.
Дальше работали винтовки.
Мокрая обойма скользила в пальцах. У троих затвор не дослал патрон — глина, — и его выбивали ладонью снизу, стоя по грудь в воде. Патронов оставалось по обойме с небольшим, и я велел кричать по цепи, чтобы били по одному и не частили, и меня послушались не сразу.
Германских патронов у нас было много, и они не годились ни к одной нашей винтовке.
Это было первое, чего я в ту войну не знал руками, а только на бумаге: захваченный склад может лежать в двух шагах и не быть твоим. Германский патрон толще нашего. Он годится к германской винтовке и к германской машине, и всё.
Отошли они не бегом.
Они отошли шагом, той же водой, и вынесли своих раненых сами, на шинелях и на двух винтовках, и по ним никто не стрелял. Стрелять было почти нечем.
Рядовой Оленин, рыбак, был убит не в эту минуту и не в бою.
Его убило вскоре после того, как он сказал про винтовку.
Его срезали со второй линии первой же очередью.
Он был из тех, кого я отбирал руками, и я знал, как он ставит ногу на ступень.
После полудня немец перестал ходить и начал работать.
Он воевал свой собственный окоп. Этот окоп он и строил.
Траверсы здесь стояли часто; за одним из поворотов была ниша, а землянки начинались позади первой линии.
И он клал снаряды не по гребню.
Он клал их в ниши.
Раненых нам держать больше негде — оттого он и клал их туда.
Вскоре он перекатил машину левее и продолжил оттуда. Оттуда низина была видна наискось. Он больше не бил по окопу. Он бил по несущим.
Это был самый дорогой его ход за двое суток, и в нём не участвовал ни один пехотинец.
Ход подноса перестал быть дорогой.
Выходили по одному. Между сериями считали вслух.
Даже бегом промежутка хватило бы едва. Бежать было нельзя: тот, кто бежит, поднимает голову.
Один ящик разбило на выходе. Собрали только часть гранат.
Отдельно шёл завал.
Он не пробовал его штурмом. Он делал иначе.
Ход делал обходный поворот в нескольких шагах от германского мешка.
Мозжухин прикладывал лопату к стенке хода и слушал.
— Роет, ваше благородие. Слева и снизу.
— Далеко?
— К вечеру дойдёт.
Гранаты он бросал через верх, по крутой дуге, вслепую. Мы бросали в ответ так же.
У его гранаты шнур в рукоятке и пять секунд. У нашей — четыре.
Рядовой Шаталов, печник, считал по-нашему.
Германская граната легла в воду в двух шагах от него. Он лёг. Он досчитал до четырёх. Он встал на пятой.
Завал мы потеряли на четвёртом часу.
Их вошло за него шестеро. Двое наших, что сидели там с ночи, легли оба.
Гнездилов вскоре взял поворот обратно, а заодно привёл пленных.
Я назвал его при людях. Не объяснял.
— Гнездилов. Кто после тебя?
Он подумал и назвал число.
К ночи называть стало некому и некого.
Снаряд лёг в бывшую германскую нишу в третьем часу.
Там лежали трое. Обрушился траверс.
Двоих откопали. Рядового Сеничева не успели: он захлебнулся под глиной в воде прежде, чем до него дошли руками. Лопатой там достать нельзя — достанешь по лежащему.
Турова задело в четвёртом часу.
Осколок вошёл в правую руку выше запястья. Кость была цела, и фельдшер сказал, что это ничего, и Туров остался на позиции, и до конца этих суток правая рука у него не работала вовсе. Он не мог ни бросить, ни выстрелить. Он мог только смотреть на часы и считать чужие промежутки, и он их считал, левой рукой держа часы у самого лица.
Из лежачих в этот день умер ещё один.
Он был первым из тех четверых, о которых мне сказали ещё ночью.
За полдня мы не вынесли ни одного раненого.
В сумерках он ударил туда, где я его не ждал.
Он сутки смотрел, где ходят наши подносчики. Он пошёл туда же.
Низиной. К горловине. По нашей же тропе.
Партиями по пять-шесть человек. В тот единственный час, когда цель ещё видна, а прорезь прицела уже нет.
Все три машины смотрели не туда. Трофейная — вдоль германского окопа. Обе наши — вперёд.
Первым его увидел не наблюдатель. Первым его услышал Сычёв, второй у Мозжухина.
Он услышал плеск.
Плеск на этой войне слышно раньше, чем видно человека. По воде не пройдёшь тихо. Немец знал это и шёл всё равно. Другого часа у него не было.
— Слева, — сказал Сычёв. — Внизу. Много.
Я поднялся на ступень и ничего не увидел.
С воды вставал пар. Земля была теплее воздуха, и над низиной стояло молоко, и в этом молоке фигуры делались видны в сорока шагах и не раньше.
Кудрявцев запросил огня по низине и получил отказ от своей же дивизии.
Отказ был не злой. Он был бумажный.
Расход снарядов на день боя ограничен предписанием. Низина в трёх записанных номерах не значилась. Заявку он подал днём, и она где-то шла.
— Господин капитан, они спрашивают, по какому номеру.
— Скажите: по низине.
— Такого номера нет.
Такого номера не было.
— Господин капитан, они не дадут.
— Знаю.
Тогда я взял чужое.
Патронов оставалось мало. Два зелёных были при мне.
Их батарея за второй линией низины не видела. Она била по ней по карте, а сигнал ей давали с бугра. Две зелёные ракеты подряд — и она клала на низину всё, что ей отпущено.
Я знал, что в низине в эту минуту наши.
Верёвка с узлами дёрнулась часто: это шла партия Ветлугина с ящиками.
Я поднял ракетницу.
Она била туго и не так, как наша: спуск шёл длиннее, и отдача пошла в кисть. Зелёное встало над низиной и легло на воду, и вода от него стала белая.
Ракетница была однозарядная. Я переломил её, выбил стреляную гильзу о ладонь и вложил второй зелёный. На это ушло несколько секунд, которых хватило, чтобы германцы опомнились.
Вложил и выстрелил.
Он ответил почти сразу.
Германская батарея работала по низине больше сорока выстрелов. Кудрявцев считал их и заносил в книжку.
В низине были несколько наших и около полусотни его.
Ефрейтор Тарасюк и двое подносчиков, шедших за ним, убиты этим огнём. Ящик, который нёс Тарасюк, нашли утром в воде целым.
Германских я не считал. Их было столько, что назавтра их тела перед бруствером мешали смотреть, и кому-то из наших предстояло лезть за проволоку и разгребать. Те, кто успел дойти до старой сапы у горловины, оказались отрезаны своим же огнём.
Они вышли в темноте.
Из воды вышла небольшая группа; среди них был раненый офицер.
Пленных привели в блиндаж, где сидел Кожин с лежачими, а не ко мне, и вышло это само собой.
Германский офицер стоял, придерживая правую руку левой, и разглядывал темноту блиндажа, в которой лежали и дышали люди, и видно было, что он не понимает, кто здесь кто и к кому его привели.
Кожин достал жестянку и налил ему в крышку от котелка той самой воды, которую полдня цедил через собственную рубаху и кипятил над двумя свечами, и сделал он это не из милосердия, а из расчёта: ему сейчас было спрашивать, а сухим ртом человек говорит скупо.
