Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим
Иван Павлович проснулся рано — привычка, выработанная годами (а он уже был тут не один год, подумать только сколько времени прошло!) больничной работы, не позволяла валяться в постели дольше шести. Умылся ледяной водой из рукомойника, надел свежую рубашку. Портфель был уже собран с вечера: бумаги, блокнот, стетоскоп, несколько медицинских инструментов на всякий случай.
В коридоре гостиницы было тихо. Только где-то внизу позвякивала посуда — готовили завтрак. Иван Павлович спустился по скрипучей лестнице в вестибюль. Тот же старичок-портье в клетчатом жилете протирал пыль с конторки и при виде постояльца оживился.
— С добрым утром, Иван Павлович! Хорошо ли почивали?
— Спасибо, хорошо. — Петров огляделся. — А где тут у вас завтракать можно? Вчера в столовой кормили, сегодня туда же?
Старичок почему-то замялся, потупил взгляд, принялся усерднее тереть несуществующую пыль.
— Завтракать-то можно, конечно… — протянул он нерешительно. — Только вот… не знаю, как вам и сказать… Новости нехорошие.
— Что случилось? — насторожился Петров.
— Вы же сюда на переправе добрались?
— Ну. А разве еще как-то можно?
— В том тот и дело, что нельзя. Так новости такие…
— Да какие? — с трудом сдерживая раздражение, спросил доктор.
— Да переправа-то, батюшка, — вздохнул старичок, откладывая тряпку. — Паромную переправу-то… смыло. Ночью.
Иван Павлович не сразу понял.
— Как смыло? Что значит — смыло?
— Бывает у нас такое. Волга-то, она, почитай, вторую неделю прибывает. Дожди, вишь, замучили, в верховьях вода поднялась. А у нас тут горлышко, понимаешь? Узкое место, где паром стоит. Ну так со старины сладили. И порой бывает. Затапливает. А паром наш, старый уж был, гнилой совсем… Да вы и сами видели его. Прости господи, а не паром. Ночью-то его и разворотило карягой, которую со дна притащило. Доски, говорят, по всей реке плавают. Теперь ни туда, ни обратно.
Петров почувствовал, как внутри всё опускается.
— То есть… обратно мне сейчас никак не попасть?
— Никак, батюшка. Лодки, конечно, есть у рыбаков, да разве ж они рискнут через такую воду? Течение сильное, холодно. Утопнут — никто и не найдёт. Будут чинить, обещали, да когда ещё… — старичок развёл руками. — Вы, стало быть, на ту сторону собирались? Эх, горе-то какое!
— А когда починят?
— Да как починят, я вам сразу сообщу. Вы уж не переживайте. Сладят быстро. Ну что, кушать изволите?
— Да, позавтракаю, — хмуро ответил доктор. — Скажите, как мне найти Николая Ивановича Березина? Он здесь, в городе?
— Так точно. Он наш городской врач, при земской управе числится. У них своя больничка, маленькая, но хорошая. А сам он здесь недалеко квартирует, на Московской, в доме купца Некрасова.
— А как мне его найти? Далеко ли?
— Да пешком минут десять. Выйдете из гостиницы, налево, потом прямо до собора, а там направо, по Московской. Дом Некрасова — двухэтажный, каменный, зелёный такой. На первом этаже они и живут, с супругой. Табличка есть на двери: «Доктор Н. И. Березин». Только… — старичок снова замялся.
— Что?
— Да не знаю, застанет ли. С утра они, бывает, уходят рано. В больницу, или по вызовам. А может, и дома. Вы сначала туда, а если не застанете — так в земскую управу, там подскажут.
Иван Павлович кивнул, поблагодарил и направился в столовую. Завтрак прошёл быстро — овсяная каша на воде, ломоть чёрного хлеба и чай из жестяной кружки. Мысли уже были заняты предстоящей встречей. Березин. Человек, который первый забил тревогу. Толковый земский врач, по словам Семашко. Что он скажет? Как отнесётся к приезжему из Москвы, к «комиссару», как наверняка здесь называют всех, кто приезжает с мандатом?
Петров допил чай, поднялся, проверил, на месте ли документы, и вышел на улицу.
Город просыпался. Булыжная мостовая была ещё мокрой после ночного дождя, лужи отражали серое небо. По тротуарам спешили люди — кто на службу, кто на базар. Извозчик проехал мимо, лошаденка его, худая и чахлая, процокала копытами по камням. Где-то залаяла собака, зазвонил колокол — не то к заутрене, не то просто так, по привычке.
Иван Павлович шёл не спеша, впитывая атмосферу города. Собор, о котором говорил портье, оказался величественным, трехглавым, с золотыми куполами, которые, впрочем, облупились и местами почернели. У входа сидели нищие, протягивая руки к редким прохожим. Революция революцией, а нищие остались — вечные спутники русских городов.
Свернув на Московскую, Петров сразу увидел дом Некрасова — двухэтажный особняк из тёмно-зелёного кирпича, с высокими окнами и чугунными решётками на первом этаже. Дом выглядел солидно, по-купечески, но и здесь время оставило свои отметины: штукатурка кое-где облупилась, одна из решёток была погнута.
Иван Павлович поднялся на крыльцо, нашёл табличку — медная, с гравировкой «Доктор Н. И. Березин», старая, дореволюционная, но аккуратно начищенная. Позвонил.
Дверь открыли почти сразу. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, высокий, чуть сутулый, в расстёгнутом сюртуке поверх помятой рубашки. Лицо его было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами — верный признак бессонной ночи. Русые волосы, тронутые ранней сединой на висках, были взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой и забыл причесаться. Но глаза — внимательные, серые, живые — смотрели остро и цепко, выдавая в человеке острый ум и привычку всё замечать.
— Вам кого? — спросил он хрипловатым со сна голосом, но в следующую секунду уже поправился, заметив портфель и столичную одежду гостя. — А, вы, верно, из Москвы? Ко мне?
— Иван Павлович Петров, — представился доктор, протягивая руку. — От товарища Семашко. Вы — Николай Иванович Березин, я полагаю?
— Он самый, — Березин крепко, но устало пожал руку. — Проходите, ради бога. Извините за беспорядок — ночь тяжёлая выдалась. Я только с порога.
Он посторонился, пропуская гостя в прихожую. Внутри пахло лекарствами, йодом и ещё чем-то неуловимо больничным — привычный для Петрова запах, но здесь, в жилом доме, звучавший немного чужеродно.
— Вы, я вижу, тоже не спали, — заметил Иван Павлович, снимая пальто.
Березин усмехнулся устало, провёл рукой по волосам, подтверждая догадку.
— Не то слово, Иван Павлович. Вызвали на роды, да на ту сторону. Если б вы знали, как я рад, что вчера же и решил возвращаться. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалый страх. — Слышали уже про переправу?
— Краем уха, на пристани говорили. Говорят, паром разбило корягой.
— Не просто разбило — в щепки, — Березин вздохнул тяжело. — Я на последнем рейсе успел уйти из Бобровки. Часов в одиннадцать вечера. Роды там принимал, тяжёлые, женщина на волоске висела. Еле выходили. А потом… сам не знаю, что меня дёрнуло назад. Чувство какое-то. Решил не ждать утра, пошёл на пристань — благо паром ещё ходил, последний рейс. Перевозчик ругался, говорил, вода поднимается, опасно. Но я настоял. И правильно сделал, как оказалось. — Он помолчал. — Часа через два после того, как я сошёл на этом берегу, паром разнесло. Если б я остался в Бобровке… — он не договорил, только махнул рукой. — Сколько бы людей без доктора осталось?
— Бог бережёт, — тихо сказал Иван Павлович.
— Или судьба, — криво усмехнулся Березин. — Ладно, проходите на кухню, там хоть чаю попьём. Я, признаться, так и не ложился — всё думал, как хорошо, что вернулся, да и отойти не мог. А тут вы.
Они прошли в небольшую, но чистую кухню с голландской печью в углу. На плите закипал чайник, на столе лежали раскрытые записи, какие-то медицинские бланки, стетоскоп. Видно было, что доктор работал допоздна, а может, и всю ночь.
— Садитесь, Иван Павлович. — Березин придвинул стул, сам сел напротив, потёр ладонями лицо, прогоняя сонливость. — Ну, рассказывайте. Семашко, значит, вас прислал. По поводу наших… мертвецов?
Петров кивнул, открывая портфель.
— Он очень обеспокоен, Николай Иванович. Восемь случаев за два месяца — это уже не случайность. Мы должны понять, что происходит. Если эпидемия… Ну вы и сами, думаю, понимаете.
