Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор
Очень скверная новость! Когда корабль теряет скорость, он становится неуправляем!
— Барин! Матушка-заступница! — истошно заорал сверху матрос, стоявший на грот-брам-салинге. — Вершина этой ледяной дуры за облака уходит, она сильно выше нашего клотика! Прямо на нас идет, чисто щит богатырский!
Задрав голову, я увидел, что прямо над нашей мачтой нависала гигантская, зеркально-гладкая стена иссиня-белого льда, готовая раздавить шлюп, как скорлупу.
Нет, быть раздавленным — на это я не согласный.
— Ребята, хватай багры, будем отталкиваться, если прямо на стену понесет! — благим матом заорал я, сам подавая пример.
Команда схватила багры, достали запасные стеньги и реи, приготовились отталкиваться. Уж не знаю, смогли бы мы изменить траекторию движения тяжело груженного судна, но хоть что-то надо было делать!
К счастью, отпихиваться от ледяных гор не потребовалось. Нас спасли удача и чудо: «Надежда» еще успела набрать инерцию и шла на хорошем ходу — более пяти миль в час. На этой скорости, без капли ветра в парусах, мы проскочили вдоль этого ледяного щита добрых двести сажен. Шлюп был все это время буквально в волоске от гибели.
Едва мы выскочили из этого каньона, как шедший следом точно такой же ледяной остров со страшным, оглушительным треском и грохотом начал разваливаться прямо у нас на глазах. Исполинские глыбы, размером с хорошую петербургскую усадьбу, с чудовищным шумом рушились в море, поднимая волны до небес и обдавая палубу ледяным крошевом.
— Бесплатный лед для коктейлей заказывали, господа? — проорал я, крепче хватаясь за ванты, пока шлюп швыряло на поднявшейся зыби. — Прибавить бы ходу, пока эта штука нас не похоронила!
До двух часов пополудни мы находились в опаснейшем положении. Ветер сменился на свежий, с наглыми, рваными порывами, зюйд-ост. Крузенштерн рискнул и приказал нести больше парусов, нарушая все правила безопасности — нам нужно было во что бы то ни стало поскорее вырваться из этого скопления ледяных громад. О том, что число льдин вокруг наконец-то уменьшается, мы узнали только по увеличивающейся океанской зыби и крупному волнению.
В довершение картины над нашими мачтами снова закружил тот самый исполинский дымчатый альбатрос в компании нескольких бурных птиц. Лейтенант Головачев при виде своего «пернатого проклятия» беззвучно перекрестился.
Следующий клочок суши оказался истинным двуликим Янусом, едва не обманувшим всю нашу штурманскую службу. С носа он выглядел как абсолютно монолитная, неприступная гранитная скала, о которую с яростным ревом разбивались океанские валы. Мы уже собирались обойти его стороной, как вдруг, стоило шлюпу подойти под определенным углом, каменная стена словно разъехалась в стороны. Прямо в теле острова открылась узкая, искусно замаскированная туманом расселина.
Крузенштерн выслал в пролив баркас. Войдя в узкий проход, мы словно попали в другое измерение: внутри остров оказался… пустым! Суровые скалы гигантским кольцом окружали огромный, тихий залив. Отличная внутренняя бухта!
Гребцы поначалу онемели от такого поворота, потом один немолодой матрос смачно сплюнул за борт и почесал затылок:
— Гляди-ка, братцы… Снаружи — кремень, как одна гора, значит. А внутри пустой. Ну и жулик! Команда дружно загомонила, мгновенно окрестив новоявленную землю «Жуликом».
Иван Федорович, задумчиво вглядываясь в очертания скрытой бухты, повернулся ко мне с тонкой, весьма двусмысленной усмешкой:
— Знаете, Федор Иванович… Эта земля — вылитый портрет вашей сиятельной персоны. С парадного фасада — граф, блестящий гвардеец и благородный аристократ, а внутри — бездна коварства, азарта и разных непредсказуемых маневров. Пожалуй, я нареку это место вашим именем: остров графа Толстого.
— Вот это разговор! — расхохотался я от души, выпуская густой клуб сигарного дыма. — Прекрасный выбор, Иван Федорович! Но «Жулик» звучит куда честнее, понятнее и, признаться, гораздо роднее моему сердцу, чем любой титул или моя собственная фамилия. Петербургский свет точно оценит иронию. Одобряю матросскую геодезию!
Тем не менее, такое название Крузенштерн наотрез отказался записывать в судовой журнал. Остров остался официально безымянным. Ну а неофициально иначе, как «Жуликом», его не называли.
Между тем Лангсдорф становился положительно невыносим. С каждым новым островком он все более утверждался во мнении, что континента никакого нет и я должен ему тысячу гиней. Завёл, гад, специальную записную книжку, куда с педантизмом берлинского ростовщика вносил события нашего героического плавания. Каждое утро он выползал на палубу, протирал очки и осведомлялся:
— Доброе утро, граф. В какой валюте предпочтёте выплачивать долг? Тысяча гиней — сумма солидная. Векселями лондонских банков или полновесным золотом?
— Могу борзыми щенками, герр доктор. Или шкурами тех пингвинов, которых вы тут ловили. Вам же для науки надо?
Тем не менее, пример книжного червя показался мне достойным внимания. И я завёл амбарную книгу и торжественно объявил об открытии «Букмекерской конторы графа Толстого». Принимались ставки на всё: найдём ли материк до конца недели, кого первым скрутит при качке, и в какой именно день Лангсдорф отморозит нос. Офицеры морщились и делали вид, что это их не касается. Но по ночам их денщики тихо передавали мне вполне реальные пиастры и записочки со ставочками.
Но главная проблема никуда не делась: я обещал континент, а не россыпь пингвиньих островов. Отдавать тысячу гиней этому выскочке было абсолютно невозможно. Антарктида же существует, я точно знаю! Пацаны бы не поняли.
Вечером я зашёл в каюту к Крузенштерну и плотно прикрыл дверь.
— Иван Фёдорович, разворачиваться нельзя, — сказал я без предисловий. — Империи нужен континент, а не архипелаг из засранные пингвинами островов. Идём дальше на юг!
Крузенштерн, однако, тяжело покачал головой.
— Граф, это слишком опасно! Впереди сплошные льды, столкновения с ними корабль может не выдержать!
— Зато наши имена впишут в историю так, что Джеймс Кук в гробу перевернётся! Вы представляете — целый континент!
Капитан помедлил, потом ответил:
— Могу выделить один день для движения на юг. Потом — поворачиваем обратно!
Увы, целого дня у нас не вышло. Только я задремал в гамаке, как шлюп словно на полном ходу влетел в каменную стену.
Сначала по ушам резанул чудовищный, зубодробительный скрежет — звук раздираемой медной обшивки и лопающихся дубовых шпангоутов. Следом обрушился тупой, сокрушительный удар, от которого весь корабль судорожно подбросило от киля до клотика.
Меня словно катапультой вышвырнуло из гамака. Я с грохотом рухнул на доски, больно приложившись плечом, и едва успел инстинктивно откатиться в сторону. Тяжеленная двенадцатифунтовая пушка, стоявшая прямо в моей каюте, с диким визгом рванула крепежные тали. Толстые смоленые канаты натянулись до звенящего хруста, удерживая многопудовую чугунную смерть буквально в дюйме от моей головы. Сорвись она с креплений — и от сиятельного графа Толстого остался бы только кровавый блин на палубе.
В каюту ворвался Архипыч, заголосил белугою:
— Матушка заступница! Упокой Господи наши души грешные! Днище пропороли! Тонем, барин, ой тонем!
— Пасть закрой и дай сапоги! — рявкнул я, стряхивая с себя оцепенение и набрасывая прямо на рубаху соболью шубу.
Выскочил на палубу, где уже царил полный бардак. Судя по всему, мы словили «гроулер» — коварную, чертовски тяжелую глыбу льда, сидевшую глубоко под водой — прям медвежий капкан в темном лесу. Кто-то дико выл сорванным голосом, кто-то в панике крестился, не понимая спросонья, куда бежать.
Из носового люка вылетел плотник — белый, как антарктический снег:
— Пробоина! Братцы, днище вспороли! Вода хлещет, тонем!
Наружу вывалились ученые мужи. Офицеры застыли, глядя на Крузенштерна. А капитан медлил с приказами: пытался выяснить, что именно произошло.
Всё, что было во мне туристического и гедонистического, испарилось в ту же секунду. Щёлкнул другой человек — тот, который умеет крутиться, когда хочет жить..
