Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор
Утром мы с Крузенштерном, Ратмановым и Воробьевым вышли на взморье — посмотреть, как идёт заготовка. Туши морских слонов лежали вповалку, и не торопились уплывать. Угрюмый бородатый промышленник прихватил свой рабочий инструмент: увесистая дубина четыре с половиной фута длиной, на конце — железный шар с торчащими во все стороны острыми гвоздями.
Я взвесил дубину в руке.
— Отличный аргумент для сложных переговоров. Лондонские вышибалы бы обзавидовались. Ну, показывай, мастер.
Охотник кивнул и неслышно подошёл к спящему старому самцу — шестиметровому исполину с коротким обрубком хобота. Размахнулся и нанёс короткий чудовищный удар точно по переносью. Слон разинул пасть, издал оглушительный жалобный рёв и обмяк, лишившись сил пошевелиться.
Зверобой достал длинный нож и с философским спокойствием произнёс:
— Тяжко видеть, как животинка мучается. Ну ничего, я ей щас подмогну!
Смело подскочив к слону, Воробьев чиркнул ножом по шее со всех четырёх сторон. Густая кровь ударила фонтанами, очертив на песке ровный багровый круг. Слон тяжело вздохнул и затих. Даже суровый Ратманов с непривычки
— Учись, Макар Иваныч! — я толкнул побледневшего лейтенанта в бок. — Быстро, чисто и без лишней жестокости. Мастера! Вот бы и матросов так же научить!
Охотники споро взялись за добычу и разделку. Слонов укладывали в той же манере, как и Воробьев, разве что самых крупных для верности прокалывали копьём в сердце. Никакой суеты, никаких лишних движений. Нам объяснили: самки и молодняк хоботов не имеют, их трогать не нужно. А передние ласты морского слона с пятью когтистыми пальцами — отменный деликатес.
Матросов, не опытных в деле добычи крупного морского зверя, подрядили бить пингвинов. На них тоже не тратили порох — матросы просто забивали их палками.
Пока шла эта работа, я велел Ефимке отобрать лучшие куски: нежные ласты молодых слонов и свежие птичьи яйца.
Часть мяса засолили, потратив на него всю нашу соль. Добрую половину просто оставили как есть — пока мы в «ревущих сороковых», где температура болтается около нуля, оно не испортится.
Вечером мы вновь развели большой костер. Над заливом поплыл запах жареного мяса со специями, и даже самые привередливые офицеры безо всякого приглашения потянулись к огню. Я щедро раздавал порции, доказывая, что антарктическая фауна при правильном подходе ничуть не хуже доброй говядины.
Через пару дней трюмы были буквально под завязку забиты мясом и слоновьим жиром. «Надежда» подняла паруса, вышла из тихой бухты «Жулика» и взяла курс на север.
Я стоял на шканцах рядом с капитаном, курил сигару и смотрел, как в сером тумане тают очертания неприветливых скал.
— Ну что, Иван Фёдорович! Континент мы пока не нашли. Зато выжили, залатали корабль, везём полные трюмы отборной дичи, а главное — открыли целый архипелаг. Неплохой итог для одной экспедиции. Уверен, Иван Федорович, вы войдете в анналы истории!
Капитан польщенно улыбнулся. Кажется, мне удалось с ним подружиться.
А за Антарктидой мы ещё вернёмся. Уж я-то знаю, что она есть.
Глава 13
Огибать мыс Горн — знаменитое кладбище кораблей на краю Огненной Земли — примерно то же самое, что садиться за карточный стол с толпой английских корсаров, зная, что колода у них краплёная. Сколько кораблей там потонуло — не перечесть! Ну и мы, само собой, готовились к худшему. Едва переведшая дух после антарктических эскапад команда «Надежды» крепила снасти и молча молилась: «пронеси, Господи!».
Но пролив Дрейка преподнес нам сюрприз. Вместо ревущих штормов и валов в полнеба нас встретил… полный штиль! Ветер спал, выглянуло неприличное для этих широт солнце. Океан, правда, не успокоился, мотая шлюп на мелкой, неприятной зыби. Однако, плыть в безветрие мы никуда не могли.
Крузенштерн не упустил такой подарок. Бросили якорь, и на корабле закипела работа. Нашли бухту, снова завалили шлюп на бок, принялись заново смолить и крепить нашу заплатку, конопатить разошедшиеся во льдах швы. Но, несмотря на тяжелую работу, на палубе царило на удивление благодушное настроение. Без Резанова, благополучно оставленного нами Бразилии, и капитан, и офицеры чувствовали себя спокойнее и бодрее.
Я же с учёными отправился на берег. После антарктических ледников поросшая кустарником Огненная Земля показалась нам почти курортом.
Не прошло и получаса, как из зарослей донёсся восторженный вопль. Поспешив на крик, я застал учёных в полном исступлении: они сгрудились вокруг высоких раскидистых кустов с гладкими листьями.
— Вот оно! — орал Тилезиус, размахивая сорванной веткой. — Это есть дерево Винтера, господа! Первейшее средство от цинга! Я всех спасать!
— Очень надеюсь, герр доктор, что вы не перепутали ее с какой-нибудь ивой! — заявил я, с сомнением рассматривая ничем не примечательный куст.
— Я гарантировать! Это именно он! — запальчиво воскликнул ученый.
Услышав про находку. Крузенштерн отрядил несколько человек на заготовку. Матросы, вооружившись ножами, принялись сдирать горьковатую пряную кору прямо на месте. В шлюпки полетели набитые корой мешки.
Я стоял у скалы, курил сигару и смотрел на этот ажиотаж. В голове уже складывался хитрый план. Ведь на Аляске, куда мы идем, этакое деревце было бы крайне ценным приобретением! Ведь там цинга — Возить кору в мешках — это удел портовых лавочников. Она отсыреет, сгниёт, кончится…. Вот если бы захватить с собой живые саженцы — это был бы совсем другой коленкор! Отвезти на Аляску не кору, а кусты этого Дерева Винтера, да и развести там его. Целые плантации! Можно стать единственным поставщиком противоцинготных средств на всем севере Тихого океана. Золотое дно!
Сказано — сделано. Оглядываясь в поисках подходящей тары, я приметил отличную просторную дубовую кадку, которую Лангсдорф уже успел с любовью засадить какими-то мхами и невзрачными сорняками.
— Ефимка! — окликнул я денщика. — Вытряхивай этот гербарий. Мне нужна кадка.
Ефимка без лишних вопросов подхватил кадку и вывалил драгоценную коллекцию Лангсдорфа прямо на гальку.
— Майн готт! Граф! — подбежавший учёный смотрел на растоптанные мхи с видом человека, у которого только что угнали карету. — Это редчайший эндемики! Для Академии наук!
— Спокойно, герр Лангсдорф, — похлопал я его по плечу. — Ваши лопухи Империю не прокормят, а эти кусты спасут наш флот от цинги. Мыслите шире!
— Вы есть варвар! Я буду жаловальтся! — заорал тот, на эмоциях сильнее чем обычно путая слова, и куда-то убежал.
Да пошел ты в задницу. Не надо было доставать меня с той тысячей гиней.
Не обратив на это никакого внимания, я кликнул собиравших кору матросов. Притащили заступ, кирку, аккуратно, с большим комом родной земли выкопали несколько крепких саженцев и бережно усадил их в отвоёванную кадку.
Когда мы вернулись на «Надежду», я велел поставить своё зелёное капиталовложение на самом светлом месте юта, укрытом от ветра.
— Слушай внимательно, Ефимка. — Я уставился немигающими глазами на денщика сверху вниз — этот приём всегда действовал лучше крика. — Это теперь твои лучшие друзья. Поливаешь, укрываешь от брызг парусиной, охраняешь как государственную казну. Засохнут — лично скормлю акулам. Понял?
— Не извольте сумлеваться, барин! — Ефимка испуганно захлопал глазами.
Через пару дней штиль закончился, и мы вышли, наконец в океан. Потянулись долги дни плавания. Тихий океан встретил нас длинными, раскатистыми валами, степенно качавшими корабль. Постепенно становилось теплее. Я расхаживал по палубе босиком, потягивал ром с водой, раскуривал сигары и откровенно наслаждался жизнью. Чтобы не расслабиться окончательно, много тренировался в стрельбе, а по утрам прямо на шкафуте тягал пушечные ядра, насаженные на железный лом. Матросы останавливались, молча смотрели, должно быть, думая «опять граф фокусничает».
Вечерами, сидя на корме, я с вожделением смотрел на волны. Тихоокеанская волна — мечта серфера! Идеальные по форме, бесконечно длинные, они катились с размеренностью хорошо заведённых часов.
