Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор
Но увы, в открытом океане не покатаешься. Одна надежда была на остров Пасхи.
Дни шли за днями под скрип мачт и ровный плеск воды. Океан дышал спокойно, как человек, которому некуда торопиться. Потом на воде начали появляться длинные полосы плавающей зелёной травы, а из-под форштевня то и дело выпрыгивали стайки летучих рыб — серебристые, они рассыпались над волнами и падали обратно, как горсть монет.
Вскоре на горизонте сквозь лёгкую дымку проступили контуры острова Пасхи.
Вахтенный матрос вдруг завопил, тыча в сторону берега:
— Корабль под парусами! Никак, наша «Нева» дожидается!
Подошли поближе — и дружно сплюнули. Причудливая высокая скала, издали действительно похожая на судно. Кажется, с Невой мы разминулись.
Тем не менее, земля после долгого плавания была настоящим праздником. Южная часть обрывалась в океан слоистыми каменными утёсами, а вот с восточной стороны остров выглядел вполне приятно: яркая зелень, ровные аллеи банановых деревьев, кое-где поднимались столбы дыма — видно, местные что-то готовили.
И, конечно, статуи. Прямо по курсу чернели знаменитые монументы. Две высоченные фигуры стояли рядом, обнесённые чем-то вроде палисада. Чуть поодаль — ещё четыре у самого моря, один переломлен пополам.
Крузенштерн, однако, не собирался тут задерживаться. «Невы» Лисянского не было — ни корабля, ни следа. Попытки купить провиант закончились безрезультатно: кроме бананов, ничего купить не удалось. Уже во второй половине дня Иван Фёдорович велел сниматься с якоря и готовиться к курсу на Маркизские острова.
— Стоп. Иван Фёдорович, я категорически протестую! — воспротивился я. — Дайте хотя бы покататься! Я эту бальзовую доску через весь мыс Горн тащил не для того, чтобы смотреть на волны в подзорную трубу.
Крузенштерн поморщился.
— Граф, вы, несомненно, незаурядный человек, и мы вам многим обязаны. Но ваши выходки доведут вас до каторги!
— Вот там и поговорим! — подмигнул я капитану. — Ефимка! В трюм! Достань мою особую доску. Ту, что в Бразилии делали, помнишь?
Денщик вскоре выволок на залитую солнцем палубу мой лонгборд — три метра бальзового дерева, с любовью выструганного в доску для серфа. После испытания в Санта-Катарине я еще довел обводы, и теперь очень надеялся на плавный ход. Но оставалась одна проблема — сцепление. Дерево бальза — лёгкая, как пробка, держится на воде так, словно тонуть для неё принципиально невозможно, но вот отшлифовать поверхность невозможно: не та фактура у древесины. Зато можно было натереть чем-то водоотталкивающим. Специального воска, разумеется, не было, так что я велел принести с камбуза кусок вытопленного тюленьего жира и принялся натирать поверхность круговыми движениями.
На шканцах появились Головачев и Ратманов и дружно уставились на доску. Я еще не показывал команде, как на ней кататься.
— Позвольте полюбопытствовать, граф, — Головачев брезгливо принюхался. — Что это за сооружение? Вы решили гладить кружевные рубахи прямо на палубе? Или это колодка для провинившихся матросов?
Ратманов усмехнулся, поддерживая коллегу.
Отложив жир, я, не торопясь вытер руки о ветошь, глядя на офицеров с искренним сочувствием к их кругозору.
— Темнота вы, господа. — Это не гладильная доска, а билет в пантеон полинезийских богов. Называется «серф».
— Серф? — Ратманов нахмурился. — И что с ним делают?
— Укрощают океан. Запомните этот день, господа. Вы увидите первый в истории российского флота заезд на океанской волне.
Офицеры удалились, обмениваясь многозначительными взглядами. Кажется, что-то там было про тропическое солнце и мозги. Ну ничего, еще увидите. Ефимка, доску за борт! — я перемахнул через фальшборт. — Заберёте на обратном галсе!
Океан встретил меня длинной, роскошной волной. Я выгреб на лонгборде навстречу прибою, поймал отменный гребень и встал в полный рост. На корабле смотрели на меня во все глаза, да и на берегу вскоре собралась толпа: белый человек, летящий по воде на куске дерева, явно не входил в местный список привычных явлений. Аборигены бежали вдоль берега за моей волной, самые проворные карабкались на камни, чтобы разглядеть получше.
Высадившись на каменистый пляж, я не стал торопиться. Пока «Надежда» спешно маневрировала, спуская шлюпку, осмотрел местные плантации сахарного тростника, без лишних церемоний влез на основание одного из монументов и по-дружески похлопал каменного истукана по хмурому носу. Местные окружили меня, рассматривали со всех сторон, тыкали в доску пальцем. В общем, было прикольно.
Шлюпка подобрала меня, когда солнце уже клонилось к закату. минут через двадцать. Я поднялся на борт под взглядами офицеров — молчаливыми и красноречивыми одновременно — небрежно отряхнул ступни от песка и подмигнул Крузенштерну:
— Галочку поставили, сувенирных лавок нет. Волны хороши, сервис на троечку. Плывём на ваши Маркизы, капитан!
С каждым днём теплело. Шлюп шёл к тропикам, погода была великолепна, но провизии становилось всё меньше. Вернее говоря, все меньше хорошей провизии: солонины и бразильского риса у нас было в избытке. А вот свежей свинины и кур для кают-компании не хватало. На корабле начали вспыхивать некрасивые, мелкие ссоры из-за еды.
Особенно отличились наши учёные. За обедом в кают-компании так повелось, что сначала еду подавали им. Нисколько не смущаясь, немцы накладывали себе порции с таким энтузиазмом, что офицерам, (даже капитану) доставались жалкие крохи. В довершение всего, после обеда они повадились утаскивать еду к себе в каюту и там тихо хомячить в одиночестве. Лично я с голоду не страдал, у меня имелся собственный окорок и запас вяленого хамона. Но такое нарушение общего порядка терпеть было невозможно.
Последней каплей стала последняя на борту курица. Едва закончился обед, Лангсдорф и компания, переглянувшись, разобрали лучшие куски и разошлись по каютам. А Крузенштерн еще даже не обедал — он задерживался по службе. Короче, капитану предоставили честь лопать солонину с матросами.
Вот козлы! Не знаю даже, почему, но у меня вдруг возникло жгучее желание им насолить. Причем не то чтобы набить морды или вызвать на дуэль, а устроить что-нибудь этакое. С особым цинизмом.
Я вышел на палубу, задумчиво раскурил сигару, посмотрел, как ее дым уносит ветре…. И в голове моей созрел коварный замысел.
Первым делом я поманил пальцем своего лакея:
— Слушай, Захар Архипыч, — я озабоченно почесал подбородок, глядя на закрытую дверь в каюту академиков. — А не завелось ли в моей каюте каких-ни-есть, понимаешь ли, насекомых?
— Да что ты, батюшка! — всплеснул руками оскорбленный в лучших чувствах Архипыч. — Откель им взяться-то посреди окияна? У нас чистота такая, что хоть с палубы ешь!
— А я вот нутром чую, что какая-то паразитная сволочь у нас тут завелась, — продолжал я, многозначительно понизив голос. — Крысятничает по-крупному. Может, это с Министра блохи насыпались?
— Да не может быть, ваше сиятельство! — возмутился денщик, покосившись на дрыхнущего в тени пса. — Я ж Министра давеча два раза со щелоком мыл! Он теперь чище, чем парадный мундир капитана!
— И тем не менее, Захар Архипыч, санитарную обстановку нужно держать под жестким контролем, — я непререкаемым жестом поднял палец. — Я думаю, надо каюту окурить. Причем срочно, пока эта зараза последнюю провизию на корабле не сожрала. Тащите с Ефимкой серу! И смолы захватите. Да пеньки старой накидайте, чтоб горело на совесть.
Импровизированную жаровню я с особым цинизмом водрузил так, что ветер вытягивал дым аккурат в каюту уважаемых ученых. Переборки у нас не доходили до самого верха, так что по всему кораблю гуляли сквозняки. Этим-то я и решил воспользоваться.
Щедрой рукой засыпав в огонь адскую смесь из смолы и серы, я с чувством глубокого удовлетворения стал ждать результатов дезинсекции. Густой, желтоватый, невыносимо едкий дым радостно попер во все щели и стремительно расползся по кораблю.
