Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
Первая стрела вошла Чернышу под лопатку.
Глава 12
Черныш взвизгнул, страшно, почти вдвое изогнулся, пытаясь дотянуться зубами до черенка стрелы. А через полсекунды что-то с сухим стуком воткнулось в борт нарты в двух ладонях от моей руки, и вот тогда дошло.
Двадцать лет назад по личному времени в меня стреляли из проезжающего джипа. Ощущение оказалось точно такое же: сначала звук выстрелов, крошка стекла летит в лицо, и только потом мысль о том, что это — в тебя. Тогда я сидел в машине, а теперь стоял на голом льду, посреди белоснежной равнины, весь на виду, как мишень в тире.
— Ложись! Нарту вали!
Мы навалились втроём, и гружёная нарта пошла набок медленно, тяжело, как пьяный. Кто-то ещё толкал сзади. Полозья задрались, мешки съехали, и мы попадали за неё — низко, лицом в снег.
Стрелы летели откуда-то с верхушки ледяного гребня, находившегося шагах в сорока, может, в пятидесяти. Ближе, чем хотелось бы. С такого расстояния лук бьёт не хуже ружья, а перезаряжается он намного быстрее.
Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Ровно как на стрелке в девяносто третьем, когда из «мерседеса» напротив вышли четверо, и стало ясно, что разговора не будет. Тело помнило это состояние лучше головы: руки уже работали, когда голова ещё догоняла.
Ефимка пополз к Чернышу.
— Назад! — я поймал его за шиворот и дёрнул обратно, к нарте. — Убьют — кто собак поведёт?
Что он, я не расслышал. Слева ударило ружьё, снег между нартами вспух серой пылью, и стало ясно, что у них там не только луки.
Сколько их, откуда бьют, кто главный — хрен знает. Ты видишь белую стену льда, слышишь щелчки и стук, и всё. Ни строя, ни лиц, ни счёта. Понятно только направление, оттуда ведётся стрельба.
Митрий выставил ствол поверх нарты, выстрелил и тут же нырнул обратно. За ним, с другого края, ударил Кузьма. Тыгак что-то прокричал по-своему в сторону гребня — судя по интонации, ничего доброго.
Над гребнем поднялся человек, прицеливаясь из ружья. Штуцер у меня уже был изготовлен, поэтому, быстро прицелившись чуть ниже ключицы, я выстрелил.
Отдача толкнула в плечо, дым закрыл всё на несколько мгновений, а когда ветер утянул его вбок, на гребне никого не было. Но стрелять не перестали, наоборот: стрелы застучали чаще, злее, одна из них прошла над самой нартой, взбив снег в трёх шагах позади.
Они не отступали. Ждали, когда мы побежим по чистому льду, чтобы расстрелять в спины. И шанс у них был, ещё немного — и кто-нибудь из нас точно не выдержал бы.
— Митрий, Кузьма! По очереди, не частите — пусть смотрят на вас! Прокоп, распутывай! Ефимка, собак в постромки! А я пойду, посмотрю на них поближе!
Я сунул разряженный штуцер Фролу и забрал у него мушкетон.
— Ваше сиятельство, куда⁈
— Давай, делай что сказано — приказал я и полез за торос.
Ледяные глыбы стояли тесно, как гаражи в старом дворе: узкие проходы, тупики, острые углы, за которыми ни черта не было видно. Я шёл вправо, пригнувшись, потом на четвереньках, потом — пополз на животе. Снег набивался в рукава и за ворот, мушкетон страшно стеснял движения и цеплялся за препятствия. Пар от дыхания бил в лицо и демаскировал, поэтому я старался дышать вниз, в снег.
Лёд прикрывал меня от них, но он же прятал и их от меня, что это было хуже всего: я не понимал, где выйду. Может, им за спину, а может — и прямо им под ноги, с парой заряженных стволом. Выстрелю — и останусь с пустыми руками.
Я полз, прикидывал пройденное расстояние, и с каждым десятком шагов становилось всё страшнее. Потому что там, у нарты, надо было просто лежать и стрелять. А здесь — я пёр на них, как берсеркер.
Проход между двумя глыбами вывел меня в разлом, и я, наконец, увидел их спины. Двое находились шагах в пятнадцати, боком ко мне, укрываясь за наплывом. Один держал в руках натянутый лук, другой сидел на корточках, и оба смотрели в сторону нашей нарты, никто из них не ожидал атаки с другого направления.
Мушкетон в упор — это как обрез. Тщательно целиться не требуется, достаточно просто направить ствол в их сторону.
Я поднялся, нажал на спуск, и рявкнуло так, что заложило уши. Ближнего отбросило на лёд, второй дёрнулся, повернул ко мне лицо — молодое, безбородое, с открытым ртом, — и потянулся за чем-то у пояса.
Мгновенно вырвав из-за кушака Лепаж, я выстрелил, не вставая в позицию, от бедра, шагов с шести. Он сел, и завалился набок.
Всё! Два ствола на руках, и оба пустые. У меня оставались только нож, шомпол и обаяние.
И вот тут они поплыли. Я видел такое на разборках: пока сзади тихо, толпа стоит стеной, но стоит хлопнуть за спиной — и остаётся куча одиночек, разбегающихся в разные стороны. Этим хватило пары выстрелов с той стороны, где противника не должно было быть вовсе! Кто-то заорал длинно, на одной ноте, и они посыпались из-за гребня вниз, куда-то к берегу.
Никто из них не и мысли не допустил, что к ним в тыл забрался один-единственный отморозок, бежали они от примерещившейся толпы невесть откуда взявшихся врагов.
По уму мне стоило обыскать убитых, взять их ружья. Но времени не было — сзади уже появились еще несколько нарт преследователей. Поэтому, не тратя времени на убитых, я бросился назад. Единственное, что успел понять: мы завалили четверых, и они теперь истекали кровью рядом с бесившимися от выстрелов и запаха крови собаками. Наста под ними уже не было — лишь тёмное, расползающееся, дымящееся на морозе пятно.
К своим я вернулся бегом. Меня потряхивало — не от страха, тот уже закончился, а от того, что приходит после стычки и называется забавным словечком «отходняк». Ефимка уже выпутал Черныша и валил его на груз, поверх мешков, Прокоп орал на собак, а Кузьма хлопнул меня по спине так, что я чуть не уселся на пятую точку.
Мы победили. Не окончательно, всего секунд на пять. Старший чугач уже перестал улыбаться и показал рукой за дальнее ледяное поле.
Оттуда шли нарты. Одна, вторая, третья — и ещё, за ними, чёрными точками. На каждой стояли люди. То, что мы разогнали, было передовой группой. Резерв подъезжал прямо сейчас!
— Гони! — заорал я. — Всё бросай, гони!
И мы погнали, а сзади, из-за гребня, уже кричали своим уцелевшие враги.
Началась погоня. Долгий, изматывающий марафон по глубокому снегу, покрытому толстой коркой наста.
Две нарты тащили на себе обмёрзшие байдарки, ловившие каждый порыв ветра как парус. Третья везла припас и Черныша. Собаки уже хрипели, запасных мы поставили всех до единой, и всё равно на любом подъёме люди спрыгивали и толкали полозья руками.
Сзади нас нагоняли свежие упряжки, идущие налегке.
Старший чугач обернулся, посмотрел назад, потом на меня, на байдарки… и ничего не сказал. Ему и не надо было. Без слов было понятно — лодки нас задерживают. Но, черт возьми, как без них преодолевать разломы во льду?
Байдарки я сохранял до последнего. Без них берег переставал быть дорогой: любая полынья, любой обрыв в воду — и ты встанешь. С ними можно было обойти, что угодно.
Но через пару верст стало окончательно ясно, что выбора у нас нет.
— Стой! Режь крепления!
Мы навалились втроём и сбросили первую байдарку в снег — она ухнула боком, обиженно хрустнув обшивкой. Вторую свалили следом. Кузьма выхватил из-под неё мешок, я рявкнул на него, чтобы бросил, и он послушался.
С лодок взяли только оружие, порох, юколу, шкуры и мешочек с образцами. Всё прочее осталось лежать в снегу рядом с ними — большой, хорошо заметный памятник нашей поспешности.
Разгруженные нарты пошли легче. Собаки почуяли облегчение и прибавили.
Сидя в нарте, Фрол с Митрием кое-как зарядили мне штуцер и мушкетон, а затем и свои ружья. Пальцы на морозе не гнулись, порох просыпался мимо, Митрий шипел сквозь зубы. Лепаж остался пустым — на него уже не хватило ни рук, ни времени.
И тут я увидел торосы, они шли поперёк нашего следа длинной грядой, высокие, с провалами и щелями, — и след наш проходил вдоль них, как коридор мимо открытых дверей.
