Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
— Все вперёд! — крикнул я. — Не останавливаться, идём, как шли! Прокоп, лёгкую нарту мне и четырёх собак. И все оружие, что заряжено.
Фрол тут же понял, о чем речь.
— Ваше сиятельство, я с вами останусь!
— Пошёл вон.
— Ваше сия…
— Я сказал: пошёл! — Я взял его за отворот и придвинул к себе. — Я вас сюда завёл, я и хвост прикрою. Ещё слово — и пойдёшь пешком.
Он посмотрел на меня мгновение, повернулся и пошёл к нартам. Прокоп отвёл мою упряжку за дальний гребень, привязали вернулся. Но я погнал его следом за остальными — а он ещё оглядывался, зараза, пока не скрылся.
И стало тихо. И в этой тишине ко мне приближались нарты с преследователями. Одна, две… четыре… шесть… восемь.
Стало как-то не по себе. Пока рядом с тобой люди, ты ими командуешь, и на это уходят все мысли и переживания. А вот один, в щели между двумя ледяными глыбами, ты внезапно очень подробно понимаешь, что будет, если враги пойдут не по следу, а возьмут, к примеру, чуть правее… Никто же не прикроет! Да никто даже не узнает, как именно ты погиб!
Ладно, это все пустое. Ставки сделаны, пойнтер тянет карту. Остается надеяться на ловкость рук и крап, а в данном случае — на верность глаза и твердость руки молодого графа. И на мой собственный опыт.
Я лёг, положил штуцер на выступ и стал направлять выдох вниз.
Они шли быстро. Передний остановился, наклонился, рассматривая след, и что-то крикнул назад. Я подпустил их на полсотни шагов, прицелился из мушкетона и выжал спуск.
Выстрел разорвал тишину, у меня заложило уши. Переднего тлинкита развернуло и уронило лицом в снег. Второй, сидевший на нартах, схватил ружье.
В него я стрелял из ружья Прокопа. Попал, пуля опрокинула его навзничь. Мгновение, и я схватил новое заряженное ружье. Вторая нарта уже подъезжала к первой, каюр что-то возбужденно кричал. Мой выстрел выбросил его на снег.
После этого выстрела вся толпа тлинклитов легла разом, как подкошенная. Они начали крутить головами, пытаясь понять, сколько нас.
Взяв напоследок свой штуцер, приложился к оптике прицела. С такого расстояния в раструбе подзорной трубы все казалось просто огромным. Поймав в перекрестье голову недоуменно оглядывавшегося тлинкита, плавно нажал на спуск.
Грохот выстрела, и дым, помешавший разглядеть результаты. Когда он рассеялся, стало ясно, что пуля попала ему прямо в лоб. Это произвело впечатление. Попасть в голову с пятидесяти шагов — это немыслимая меткость. Тлинкиты в ужасе завыли.
Пора было делать ноги. Собрав ружья в охапку, я скатился по обратному скату тороса, добежал до нарты, выдернул кол и заорал на собак. Лёгкая упряжка взяла с места так, что меня чуть не сбросило. Своих я догнал верст через пять.
Меня увидели, и весь караван завопил разом — Кузьма орал что-то невнятное и махал шапкой, Митрий смеялся, Ефимка подпрыгивал у нарты. Даже старший чугач оскалился. Фрол не сказал ни слова, но лицо у него было такое, что я всё понял.
Сработало. Я положил их на лёд, и выиграли для нас время. Я стоял на полозьях, орал на собак и в эту минуту был совершенно счастлив.
Через полчаса Сидор, который шёл замыкающим и смотрел назад, окликнул меня и молча показал рукой. Далеко, у самой кромки берега, снова двигались чёрные точки. К сожалению, их число только выросло, похоже, к погоне присоединились новые участники.
Погоня продолжалась. Несмотря на имевшиеся у нас запасные упряжки, собаки выбивались из сил. Участки рыхлого снега, в котором маламуты тонули по шею, сменялись полосами с твердым настом, проваливаясь в который, собаки резали лапы, оставляя на снегу вишневые капли.
К концу дня это стало сказываться. Сначала стала припадать левая передняя в упряжке Прокопа, потом села вторая, и её пришлось отцепить и пустить бежать сбоку. В результате скоро заменять уставших собак стало попросту не на некого.
Мы делали, что могли. Облегчая собакам груз, люди по очереди спрыгивали и бежали рядом с нартами. Ефимка держался за баран и хрипел, Кузьма кашлял на ходу так, что я боялся, как бы он не свалился. Черныш лежал на грузе, замотанный в шкуру, и тонко стонал.
А сзади нас настигали свежие упряжки. Их вели люди, которые знали тут каждую складку берега: они то пропадали за мысом, то вдруг оказывались ближе, чем полчаса назад. Пару раз по нам стреляли. С такого расстояния попасть можно было при великом везении, но они особо на это и не рассчитывали, стрельба велась, чтобы давить нам на психику.
Солнце скрылось за тучами, и видимость ухудшилась. Чуть погодя пошёл мелкий колючий снег. И тут старший чугач ткнул рукой на юго-запад.
На нас надвигалась белая стена, она поднималась от воды и росла, съедая небо, — не туча даже, а именно стена, ровная, без верха и без краёв. И весь берег перед ней уже курился позёмкой.
Чугач сказал через Тыгака коротко: скоро не будет ни берега, ни следа. Час, может, меньше. А ведь это наш шанс, в пурге мы можем попытаться стряхнуть с себя погоню!
— Скажи ему: свернём, когда я скажу.
Мы шли прямо. Ветер бил в левую щёку всё сильнее, снег пошёл гуще, потом ещё гуще, и было всё труднее разглядеть берег справа. Я оглядывался: чёрные точки сзади ещё были видны. Значит, и мы им ещё видны. Идем, как шли.
Когда снег повалил так, что передняя нарта стала силуэтом, а мы вышли на твердый наст, где следы и так-то почти не видны, а с быстро засыпающим все снегом стали и вовсе неразличимы, я понял, что время пришло.
— Поворот! След в след! Ни один в сторону!
Три нарты одна за другой вошли в устье, точно по колее передней. Я шёл последним и смотрел, что остаётся позади. Зрелище успокаивало: ветер вылизывал колею быстрее, чем мы её нарезали.
Крики преследователей ещё какое-то время слышались слева, оттуда, куда мы шли раньше. Потом стали глуше. Потом их не стало. Мы оторвались!
Ровно через десять минут пришло время расплаты. Белая мгла наваливалась на нас мощным катком. Только что были берег, склон, тёмный кустарник, торосы и небо — и вот нет ничего: ни верха, ни низа, ни расстояния. Идёшь и не понимаешь, поднимаешься ты или спускаешься, потому что глазу не за что зацепиться. Не видно ни передней, ни задней нарты. Впереди белое. Под ногами белое. Белая муть окутала нас со всех сторон.
И тишина, которой не бывает. Ветер ревёт, а тишина стоит — своя, отдельная, за этим рёвом. Это, я вам скажу, самое поганое ощущение из всех, что я знал. В Пномпене меня хотели убить конкретные люди по конкретной причине, и это было почти уютно. Здесь убивать никто не собирался. Здесь было просто всё равно.
Север не злится. Ему на тебя наплевать. Он выморозит и тебя, и того, кто за тобой гонится, и никакой разницы между вами не заметит.
Собаки сбились. Передняя упряжка ушла куда-то влево, и Прокоп нашёл её на голос. Полозья вязли в свежем снегу по самый настил. Люди замолчали, слов всё равно не слышно, а дыхание надо беречь.
Старший чугач подошёл ко мне вплотную, чтобы кричать в ухо. Тыгак кричал следом:
— Говорит: стоять. Ещё час так — уйдём на дурной лёд. Или людей растеряем.
Каждая остановка сейчас была подарком тем, кто сзади. Я стоял и очень хорошо это понимал.
— Хорошо, делаем стоянку!
Нанос нашли шагах в тридцати — плотный ветровой надув у обрыва берега. Митрий с Кузьмой резали снег лопатами и ножами, я и Сидор оттаскивали кирпичи, остальные ставили нарты полукругом с наветренной стороны. Никакого правильного иглу мы, конечно, не построили. Вышла кривая низкая стена, к ней притулилось логово, сверху шесты, шкуры и полог, и всё это надо было ещё придавить снегом, чтобы не сорвало.
Собак уложили с подветренной стороны, они тут же свернулись в комок, прижавшись друг к другу, и позволили снегу себя занести. Черныша мы втащили внутрь.
Легли вповалку, вплотную, упираясь ногами в чужие бока — как в плацкарте на верхней боковой полке, только холоднее и без чая. Жирница коптила в углублении, но тепла от неё не ощущалось. Вход то и дело заметало, и трижды кто-то из нас разгребал его руками.
