Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
Сенька посмотрел на меня испуганно, потом сделал маленький шажок в мою сторону, оглянулся на денщика и тихонечко спросил:
— Ваше сиятельство, прямо исправника? Прямо сюды звать? Оно ж может нехорошо выйти, ежли исправник начнёт спрашивать, что было вчерась. И позавчерась…
Судя по Сенькиной физиономии, он на полном серьёзе сомневался, стоит ли барину приглашать местного сыскаря, когда велика вероятность, что сам графёнок папеньку и порешил.
Я даже растрогался от такой Сенькиной преданности. Он, по сути, открытым текстом намекал: мол, что ж вы, барин, себя под монастырь подводите.
Мне, конечно, было крайне любопытно послушать, куда зайдёт Арсений в своём желании защитить барчука. Что он придумает по данному поводу.
Спрятать тело графа и никому не признаваться, что тот помер? Утопить покойного в пруду и официально объявить пропавшим без вести?
Жаль, времени нет на такое развлечение. Надо побыстрее разобраться в ситуации с папенькой и ехать по делам.
Граф умер, ему теперь ничем не поможешь. А я пока жив. Очень хотелось бы сохранить имение.
А ещё, когда засыпал прошлой ночью, в голове крутились варианты того, как преумножить благосостояние Вельяминовых. При вводных данных, которые имеются, при активах в виде земли и загадочной пустоши, шансы стать обеспеченным человеком крайне велики.
Сенька высказался и смотрел на меня с волнением. Ждал, что решу. А что тут решать? Трупы надо прятать, когда их никто не видел, а не когда в комнате куча свидетелей. Да и потом… при всей моей богатой биографии, подобных фокусов проворачивать не приходилось. Вот тут у меня опыта никакого.
— Сенька… — Я покачал головой, мол, ну ты даёшь, братец. — Бегом за Тимофеем!
Слуга вздрогнул, крутанулся на месте и рванул в коридор, только босые пятки сверкнули. Мы остались в кабинете вдвоём с Наумом Егорычем. И с трупом, разумеется. Но покойный граф сейчас при всём желании не мог составить нам компанию.
Старый солдат смотрел на меня тяжело, исподлобья. Не поручусь, но, кажется, он всерьёз прикидывал, не скрутить ли барина от греха подальше, пока тот не сбежал или кого-нибудь ещё не проткнул сабелькой.
— Наум. — Я вздохнул, набираясь терпения. Разговор предстоит сложный. — Ты ведь не дурак, раз с батюшкой несколько военных кампаний прошёл и остался жив. Подумай спокойно. Если бы мне пришла в голову безумная мысль отправить Петра Николаевича на тот свет, стал бы я делать это своей собственной саблей? Оружием, которое все в доме знают? А потом взял бы и бросил её тут, торчать из груди, чтобы с самого утра каждый мог сказать: «Ба! А сабелька-то Аркадия Петровича!» Я, по-твоему, совсем дурак?
Наум нахмурился. По его лицу было видно: дураком молодого графа он как раз и считает. Репутация зарабатывалась годами. Однако денщик с моим доводом, похоже, был согласен. Имею в виду насчёт сабли. Больно показушно она торчала в груди Вельяминова-старшего.
— Вы, ваше сиятельство, не обессудьте, — заговорил Наум. — Не мне виновных искать или невиноватых оправдывать, но… с Петром Николаевичем у вас всегда больно сложно всё складывалось. Не один раз ругались. Вот только…
Старый вояка шагнул вперёд, переступил порог комнаты:
— Вот только вы сызмальства крови боитесь. Ежли даже вгорячах кого и убьёте, сами рядом без чувств ляжете.
Я мысленно выматерился. Ну что за кретин мне достался. Имею в виду графёнка. Он ещё, оказывается, при виде крови сознание теряет. На кой чёрт его граф вообще на службу тогда отправил? Хотя, надо признать, именно сейчас Аркашкины недостатки скорее выглядят как достоинства.
— Вот-вот… — кивнул я Науму. — Батюшка умер не от моей руки, но всё удивительным образом говорит об обратном. А значит, кто-то сильно хотел, чтобы все подумали на меня. Знаешь что… В комнате могут быть следы убийцы. Надобно осмотреться.
Наум помолчал. Потом задумчиво посмотрел на пол. Видимо, искал те самые следы. В его понимании, думаю, следы — это когда кто-то вляпался сапогом в грязь, а потом этим же сапогом прошёлся по чистому.
— Ежли так… — пробормотал денщик. — Оно, конечно, можно и следы. Только тут за утро народу, почитай, цельная свадьба крутилась. Агафья, Дарья, Сенька пятками своими босыми… Ну и вы, ваше сиятельство.
Последние слова он произнёс с особым выражением. После чего отступил обратно к двери, скрестил руки на груди и привалился плечом к косяку. Аккурат так, как стоят часовые, которым велено никого не впускать. Или, наоборот, не выпускать.
— А так оно, конечно, верно, — добавил денщик. — Ежли надо осмотреть, так осматривайте.
Ясно. Уходить Наум никуда не собирался. Оставить барина наедине с мёртвым графом и вывернутыми ящиками — нет уж, увольте. Мало ли что барин тут «осмотрит». Сунет какую бумажку за пазуху или саблю спрячет, а потом поди докажи. Логика у денщика была железная, тут не поспоришь. На его месте я бы и сам с себя глаз не спускал.
Но и копаться в бумагах, лежавших на полу, на глазах у человека, который мысленно уже заковал меня в кандалы, — затея так себе. Что бы я ни нашёл, к обеду вся усадьба будет знать: графёнок, не успел батюшка остыть, полез его документы перебирать. А до исправника эта история доберётся уже с такими подробностями, каких и не было.
Значит, денщика надо куда-нибудь деть. Ненадолго.
— Наум, — сказал я. — Ты же у нас обычно двери запираешь?
— Так и есть, — согласился он. — Ключи завсегда при мне.
— Воооот… — протянул я с умным видом. — Ступай, обойди дом. Двери проверь — парадную, чёрную, какие там ещё есть. Окна внизу. Убедись, всё ли выглядит как должно. Не сломано ли где, не отодвинуто ли.
Наум нахмурился. Смотрел он исподлобья, с прищуром. Видимо, прикидывал, где тут подвох.
— Это можно, — выговорил денщик наконец. — Только вы уж, ваше сиятельство, не того… Не трогайте тут ничего. Сами ж велели.
— Естественно! — заверил я слугу с самым честным выражением лица, на какое был способен.
Наум постоял ещё немного. Посмотрел на меня, на графа, на саблю. Вздохнул так, будто его отправляли не двери проверять, а в атаку на превосходящие силы противника, развернулся и вышел.
В коридоре под его сапогами скрипнула половица. Раз. Потом, чуть дальше, ещё раз.
Я насторожился. Звук показался знакомым. Ночью его уже слышал, прежде чем уснуть.
Если это бродил тот, кто потом воткнул в графа саблю, то сторож из меня, прямо скажем, отменный.
Кстати, насчёт сабли… Если Сенька ничего не путает, она лежала под кроватью с момента моего приезда. Но кто знал об этом? Сам Арсений и, возможно, Наум. Странная история получается.
Ладно, чёрт с ним. Об этом подумаю позже. Сейчас надо просмотреть, что за бумаги раскиданы по комнате.
Я прошёл вперёд, к столу. Внезапно почувствовал, что со мной творится какая-то хреновина. В ушах тоненько зазвенело, ноги стали ватными, а к горлу подкатила муть.
Вот ведь сволочь… Аркашкин организм, имею в виду. Стоило Науму сообщить, что барин сызмальства крови боится, тело сразу вспомнило о своих страхах и начало готовиться к обмороку.
— Даже не думай, — сказал я вслух сам себе.
Организм подумал и решил — действительно. Сейчас-то к чему такие выкрутасы? Звон в ушах потихоньку стих.
Ну всё. Теперь можно и поработать.
Собственный приказ ничего не трогать я нарушил без малейших угрызений совести. Отпечатки пальцев в 1827 году никто не снимает. Не умеют. Более того, даже не догадываются, что такое вообще возможно. До этой светлой мысли человечество дойдёт, в лучшем случае, к концу века. Так что лапать улики можно смело. Главное, чтоб никто не видел, как я их лапаю.
Для начала ещё раз оглядел комнату целиком. Книги на полках стояли ровненько, корешок к корешку. Их никто не трогал. Выходит, убийца точно знал, где искать.
Потом присел на корточки и принялся за бумаги. Те, что валялись в самой луже, трогать не стал. Не из уважения к следствию, а потому что не хотелось объяснять, откуда у меня на руках кровь. Остальные брал по одной, читал и клал обратно. Туда же, откуда взял.
