Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
А вот тот сразу понял, о чём идёт речь. Втянул голову в плечи и начал медленно сползать с тарантаса, при этом поглядывая в сторону закрытых ворот. Видимо, сожалел, что дорога к отступлению перекрыта. Потому как Аркашкина нянька и правда была очень зла.
— Агафья Тихоновна, дык мы же ж совсем немножко задержались…совсем чуть-чуточку… — залебезил Арсений, стараясь держаться подальше от старухи.
— Дык! Он мне «дык»! — Бабка спустилась по ступеням всё с той же неожиданной для своих лет прытью. — Ночь-полночь! Барин не кормлен, второй день на ногах, а ты его по уезду катаешь! Я тебе все вихры повыдеру, вот как бог свят, до последнего волосёнка!
— Да я ж не катал! — взвыл Арсений. — Я ж его отговаривал!
— Отговаривал он!
Дальнейшее объяснение было заведомо бессмысленным, и Сенька это понимал. Сказать «барин сам так велел» он не мог. Потому что для Агафьи такого ответа просто не существовало. Барин ничего плохого велеть не способен. Стало быть, виноват слуга.
Агафья кинула на Сеньку последний яростный взгляд, потом переключилась на меня. Голос её в одно мгновение изменился, стал слаще сиропа.
— Аркашенька… Голубчик… Иззяб весь, поди? Пойдём, пойдём, я тебе ужин оставила, всё горяченьким держала…
— Погоди, Агафья. — Я выбрался из тарантаса, размял поясницу. — Батюшка где?
— Так отдыхать изволили Пётр Николаевич, — продолжала суетиться рядом старуха. — Он, Аркашенька, в последнее время больно плох. К вечеру ужо сил совсем нет. Это от нервов, сокол мой ясный. Точно от нервов.
— Спит, значит… — с некоторой досадой протянул я.
Ну что ж, выходит, и с папенькой разговор откладывается на утро. Тем более разговор этот будет долгий. Потому что до сих пор я не понимал одной вещи. Люди на пустоши — да. Кто-то скупает закладные и векселя — тоже ок. Но изначальная причина положения Вельяминовых была мне до сих пор не понятна.
Чтобы заиметь такие долги, надо без удержу тратиться на лево и направо. То, что Аркашка столько набедокурить не мог, это уже понятно. Но тогда в чём причина бедственного положения? Куда утекали денежки? Почему? Ответить на эти вопросы мог только граф.
В итоге пришлось идти к себе в комнату без всяких продуктивных бесед.
От ужина с трудом отбился. В трактире Аристарх Львович в основном пил, а я в основном ел. Так что сейчас мой желудок при всём желании не принял бы ни черта.
Переоделся. Сам. Улёгся в постель. Ещё немного погонял мысли насчёт завтрашнего дня.
Первым делом — разговор с отцом, потом поездка к Прову Матвеичу, встреча с Гиацинтовым для получения информации.
Потом… потом будем смотреть по ситуации. Многое зависит от того, насколько откровенным будет граф.
Уже засыпая, услышал в коридоре шаги. Половица под чьей-то ногой скрипнула — раз, потом, чуть дальше, ещё раз.
Интересно, кого там чёрт носит? Может, Сенька караулит мой покой? А может, Наум пошёл к Петру Николаевичу проверить, не нужно ли чего барину.
Я повернулся на другой бок и уснул. Судя по глубине и крепости сна, продрых всю ночь.
Разбудил меня визг.
Женский и такой громкий, что глаза открылись мгновенно. Следом раздался топот. Кто-то пробежал сначала в одну сторону, потом в другую. Потом опять заорала женщина. Судя по знакомым интонациям — Агафья.
Я упорно лежал, не поднимался. Сильно не хотелось подключаться к творящемуся в коридоре бедламу. Опять какая-то ерунда приключилась.
Однако, дальнейшие события приобрели размах крайне неожиданный и неприятный. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
В проёме стоял Сенька. Босой, в одной рубахе, с совершенно белым лицом и такими же белыми губами.
— Барин!!! — Голос у него сорвался в какой-то щенячий визг. — Убили!!! Батюшку графа убили!!!
Глава 14
Завтра может и не быть…
На самом деле определить, мёртв человек или жив, несложно. Живые они как-то пободрее выглядят. Это первое. Второе — в них отсутствуют всякие посторонние предметы. В-третьих, как правило, если человек не труп, он вряд ли уляжется на пол в лужу собственной крови.
Все эти три пункта граф Пётр Николаевич Вельяминов нарушал самым скотским образом. Он лежал на полу кабинета в той самой луже и вообще ни разу не казался бодрым. Более того, у Петра Николаевича прямо из груди торчала сабля. Это, пожалуй, во всей ситуации было самым отвратительным. Потому как холодное оружие, которым проткнули грудь, не даёт возможности списать смерть на сердечный приступ или кровоизлияние в мозг. А жаль. Такой вариант устроил бы меня больше.
Не то чтобы меня вообще устраивала смерть графа. Ни в коем разе. Каким бы самодуром и солдафоном он ни был, но человечка жаль. Другой вопрос, я смотрел на тело Петра Николаевича и не испытывал ровным счётом ничего. Это логично и даже понятно. Мы чужие друг другу люди. За два дня при всём желании любовью к постороннему человеку не проникнешься. Но на меня в этот момент пялились несколько человек, и вот для них требовалось изобразить горе. А оно, чёрт его дери, не изображалось. Актёр из меня никудышний.
Я поморщился и снова посмотрел на саблю. Она торчала из груди графа под неправильным углом. Эфес тянуло к полу, потому клинок не гордо стоял, а устало клонился. Имеет ли это значение? Не знаю. В моём времени любой криминалист мог бы почти сходу сказать, кто наносил удар и с какой силой. Мужская рука была или женская, удар вышел целенаправленный или как самооборона. Но в 1827 году таких умельцев вряд ли сыщешь. Это весьма прискорбно.
Потому как мне очень хотелось бы выяснить, кто, а главное, на хрена убил Петра Николаевича Вельяминова. Хотя бы потому, что смерть графа делала всё происходящее с разорением и долгами ещё более подозрительным.
Я осторожно сделал несколько шагов вперёд, приблизился к телу. Присел на корточки. Руками ничего не трогал, просто изучал.
Кровь под трупом успела свернуться и потемнеть почти до черноты. Значит, убили папеньку достаточно давно, как минимум несколько часов назад. Я лёг спать где-то около полуночи, сейчас, судя по всему, часов восемь утра. Вот тебе и промежуток, в который произошло убийство. Потому как до полуночи Агафья графа видела вполне живым, правда утверждала, что тот ушёл в спальню и лёг спать. Спальня, прямо скажем, совсем не кабинет. Это абсолютно разные помещения. То есть батюшка за каким-то чёртом встал, попёрся на своё рабочее место и там получил удар саблей.
Я поднялся, оглядел комнату.
На письменном столе, у самого края, стояла плошка с огарком. Свеча выгорела дотла, до самого дна, и наплыв застыл коркой. Выходит, граф пришёл сюда ночью, со свечой, и свеча горела столько, сколько ей было отпущено.
Сам Пётр Николаевич был одет в рубаху, штаны, обут в сапоги. Без сюртука. То есть в кабинет он явился сознательно, а не в приступе лунатизма. Вряд ли папенька спал в сапогах. Черт… Еще одна более-менее приличная версия отпадает.
Все четыре ящика письменного стола оказались выдвинуты и вывернуты на пол. Бумаги лежали россыпью, тетради — веером, чернильница валялась на боку. Одна папка, распущенная, доехала до самого окна.
В кабинете что-то искали, причем искали впопыхах, не заботясь о порядке. Какой, однако, бессовестный убийца. Бардак навел, графа замочил и бросил все это добро как есть. Разбирайтесь, люди добрые.
Имелась еще одна примечательная деталь. На левой руке графа виднелся перстень с нехилым таким камушком. Видимо, не все папенька продал, как утверждал мне при прошлой встрече. И вот что интересно: перстень не сняли. Получается, ограбление тоже исключаем. Убийца действовал вовсе не ради наживы. Думаю, его интересовали бумаги, которые он как раз и пытался найти.
Нашел ли? Вот в чем вопрос.
На пороге комнаты тем временем разворачивалась настоящая греческая трагедия. Агафья стояла в дверях и голосила. Просто без слов, на одной ноте. Ее протяжное «А-а-а-а-а-а» не прерывалось уже несколько минут. Дыхалка у старухи — обзавидуешься.
