Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин

Пятого пришла почта, и мне подали открытку с отметкой полевой почты и с новым штемпелем — лазарет, который до апреля стоял в двухстах верстах отсюда, теперь стоял в сорока. Их разворачивали ближе, потому что перед делом всегда разворачивают ближе, и это была первая бумага за всю весну, из которой я узнал о сроке больше, чем мне сказали.

Я убрал открытку и вернулся к промеру.

Сорока ходил при подноске старшим и четвёртую ночь подряд повторял одно и то же:

— На обратном не гуртуйся. Порожнему торопиться некуда, а гуртом идти незачем.

Его слушали. И всё равно на обратном пути люди сбивались вместе, потому что порожнему темно и одиноко, а вдвоём не так.

В ночь на шестое они пришли.

Не в голову сапы.

Голову мы держали крепко. Там стоял щит. За щитом двое с гранатами. За поворотом отделение.

Они ударили в тыл работы.

По подносчикам, и по порожним.

Порожние шли назад гуртом, как всегда: тринадцать человек с пустыми мешками.

Между старым бруствером и первым коленом есть тридцать шагов, где ход ещё мелкий. По грудь.

Там они и ждали.

Их было около полутора десятков. Полковая разведочная партия. Обычная.

Ножи. Гранаты в мешках через плечо. Ни лестниц, ни криков.

Пришли они не от своей проволоки. Пришли слева, вдоль нашей же линии.

Там сухая канава. По ней и шли.

Канаву эту я знал. Мы по ней сами ходили в апреле.

Часовой на левом фланге их слышал. Он решил, что это подноска.

Подноска и должна была там идти. По расписанию.

Первую гранату кинули не в людей.

Кинули вперёд, за них. Чтоб головные повернули назад.

Головные повернули.

И пошли на вторую.

Дальше всё было очень быстро.

Первым лёг Дорошенко. Головной.

Он и повернул назад. Он же и принял вторую.

Дальше пошли по ходу. Сверху, вдоль.

Гранату вниз. Шаг. Ещё гранату.

В мелком колене от гранаты не уйти. Стенка по грудь. Пригнуться некуда.

Двое пошли навстречу: Малявин и ещё один.

Малявин успел кинуть свою.

Она разорвалась совсем рядом. Своих не задело.

Их — тоже.

Уцелевшие рассказывали одно и то же и одними словами. Сверху и справа. Очень быстро. Ни один не крикнул.

Ковтун был рядом, в перекидной, при своей раме.

Он услышал разрыв.

И не побежал на шум.

Он крикнул своё.

— Садится!

Стенка стояла. Но слово было своё, и слово было одно.

Восемнадцать человек легли на дно и не поднялись.

Германская партия прошла над ними и не узнала, что под ними кто-то есть.

Наверху, впереди, Туров со своей партией кончал второй окоп.

Он услышал разрывы.

И не пошёл.

Сигнала к отходу не было.

Он потом сказал мне об этом сам, первым, до всякого доклада. Стоял и ждал, что я скажу.

Я не сказал ничего. Ему было приказано так.

Отбили их не мы.

Отбил Зотов. С фланга. Вслепую.

Той самой очередью по пустому месту, которую он клал каждую ночь.

Он бил не по ним. Он бил по часам.

Они попали под неё на отходе.

Утром на ничьей земле лежали трое германцев; следы показывали, что ещё двое ушли, унося третьего.

Наших было восемь.

Пятеро убиты на месте. Трое умерли до полудня.

Все восемь — подносчики. Все восемь — на обратном пути. Все восемь — порожние.

Мешки лежали рядом. Пустые. Их было тринадцать.

Утро шестого числа я встретил с двумя листами.

На первом был промер Дёгтева: ложный ход — полный профиль, бруствер, рогатки; настоящий соединил нашу траншею с плацдармом. До германской проволоки оставалась последняя сотня шагов.

На втором был счёт потерь.

Убитых десять. Раненых одиннадцать, из них четверо тяжело.

Той же ночью я велел углубить мелкое место и отрыть подносчикам отдельную канавку — так, как видел на показе у второй команды.

Приём этот я записал второго. До лопаты он дошёл только шестого.

За четыре дня между записью и лопатой мне это стоило восьмерых, и никто, кроме меня, этого счёта не сделает и не спросит.

Корнев пришёл утром, посмотрел оба листа и провёл пальцем по промеру.

— Норму вы обошли не сапой, а двумя окопами. Сапа за пять ночей дала бы втрое меньше. Но вынесенный вперёд окоп три ночи живёт один, и всё, что к нему идёт, идёт поверху.

— Это я знаю.

— Вот за это вы и заплатили подноской, — сказал он. — Не за сапу.

Арсеньев ответил на донесение об участке в тот же день, коротко, чернильным карандашом поперёк моего же листа: «Причины принимаю. Третью проверить особо: подкрепление поверху — ваше главное и единственное преимущество на второй час».

Про второй час Арсеньев написал прежде, чем я успел о нём подумать. Я всё ещё готовил первые двадцать минут.

Германец в это утро не выстрелил по ложному ходу ни разу.

До полудня он почти молчал. Потом положил одиннадцать снарядов — не туда.

Он бил по настоящему.

Не по всей длине — по одной точке. По стыку, где перекидная сапа выходила к плацдарму и где за ночь до того мы в первый раз вынули землю не назад, а вбок, потому что назад стало слишком далеко носить.

Отвал получился маленький. С ладонь. Мы прикрыли его к рассвету дёрном.

Он его нашёл.

Это был не поиск и не беспокоящий огонь. Это была стрельба по цели, которую видят.

Я поднялся на наблюдательную вышку и просидел там до вечера с трубой, разбирая его позицию по частям, как разбирают чужую бумагу: где у него что стои́т, где ходят, где не ходят, где стоят рогатки новые и где старые.

И увидел то, чего не видел все три недели, потому что не искал.

Он не только чинил. Он копал.

За его второй линией, на обратном скате, шла свежая земля — короткими кусками, вразбивку, не сплошной строкой, — и куски эти складывались в ход сообщения, которого в апреле там не было и который вёл к тому самому передовому узлу, где у него ходят поверху.

Третья причина моего донесения переставала быть причиной.

По темпу работ они успевали закрыть открытое место только после нашего срока.

Это было единственное, что в тот день сошлось в мою пользу.

К вечеру Шадрин вернулся с гребня и лёг рядом со мною у трубы.

— Проволоку чинят, ваше благородие.

Я взял трубу.

Германцы работали на том самом разрыве, который не чинили третью неделю и ради которого мы выбрали участок. Работали днём, не таясь, и рогатки подносили связками.

Тот, кто три недели не считал нужным туда ходить, вдруг счёл нужным.

— Много несут? — спросил я.

— На сорок шагов много, — сказал Шадрин. — Тут им на три ряда хватит и на четвёртый останется.

Я смотрел, покуда не заслезился глаз.

Моего числа он знать не мог: его не записывали и не произносили вслух.

Но он перестал стрелять по видимому, начал бить по скрытому и чинил единственную дыру, ради которой мы сюда пришли.

Стало быть, он тоже считал дни.

Не от моего числа — от своей проволоки, свежей земли на моём поле и от того, что всякая работа когда-нибудь кончается.

Я всю зиму строил на том, что знаю его закон и его привычку, а он не знает моих.

Теперь он сидел напротив и делал то же самое.

И считал он с того же числа, с которого считал я.

Глава 18

Опытная атака

Проход нашёл Шадрин, и нашёл он его не там, где я искал два дня.

Германец заделал те сорок шагов, ради которых мы выбрали участок: три ряда новых рогаток стояли теперь ровно там, куда я целился.

Левее шла старая сеть, поставленная, судя по всему, ещё осенью. Её не трогали: место там было неудобное, подход лежал по низине, а с германской стороны за неё не заглянешь, не выйдя самому.

Шадрин пролежал у этой сети ночь и полдня и вернулся с одним:

— Кол сидит худо. Земля сухая, а ставили по мокрому, и его повело. Который вправо повело — тот и вовсе на честном слове.

— Резать сколько?

— Резать почти не надо. Валить надо. Ножницами четыре нитки, а прочее руками.