Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
Всё, что я знал в эти три минуты, я знал по звуку.
По звуку было слышно, что в правом колене перестали кидать.
Гранатный разрыв в ходу — звук глухой и короткий, и его ни с чем не спутаешь. Их разрывы шли. Наших не было.
Я стоял в ста шагах и слушал, как в правом колене нечем отвечать.
Идти туда я не пошёл.
Первая ходка дошла на одиннадцатой.
Дошли четверо из двенадцати. Девяносто шесть гранат вместо двухсот восьмидесяти восьми.
Из этих девяноста шести в правое колено попало сорок.
Дальше было двадцать минут, и в эти двадцать минут узел удержали.
Удержали на сорока гранатах, на трофейном пулемёте, который Лыков успел развернуть, и на том, что перегородки стояли крепко.
Вторая ходка не пришла вовсе.
Двадцать минут эти шли так, как идёт всякое удержание: коротко, скучно и почти без событий, которые можно записать. Германцы подходили к перегородкам трижды, трижды их отбивали, и всякий раз отбивали не храбростью, а тем, что перегородка стояла на своём месте и что за ней лежал человек с гранатой, а не без неё.
Трофейный пулемёт Лыков поставил так, что он бил вдоль их же хода, и это дало ещё три минуты, и эти три минуты были последними, которые у нас были.
Отход прикрывали двое. Тарабрин и один из новых.
Оба вышли.
Раненых тянули по нижнему колену волокушами из плащ-палаток — приёмом, взятым у чужой команды на показе.
Носилки в это колено не входили. Волокуша вошла.
Все семеро тяжёлых дошли живыми до подвод. Подводы стояли в двухстах шагах.
Кто переставил подводы ближе, я так и не спросил.
Я дал две красные ракеты.
Турова к тому времени давно не было видно.
Он вышел сам, по первому условию, и вывел двадцать три человека через нижнее колено: верхнее уже держали германцы.
Про нижнее колено в плане не стояло ничего. Его промерил Дёгтев третьего числа, между делом, потому что мерил всё, что попадалось, и запись эта лежала в правом столбце его листа без всякой надобности.
Туров эту запись помнил.
Он вывел людей по строке, которую никто не заказывал.
Белецкого он вынес на себе.
Белецкий был убит на десятой минуте, за минуту до того, как пришли гранаты.
Он стоял у перегородки третьим и держал поворот. Убило его германской гранатой, брошенной из-за угла, и убило сразу.
В левой руке у него был бебут. В правой — сапёрная лопата.
Книжка в коленкоре лежала в нагрудном кармане, и в ней последней записью стояло: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».
Это были мои слова.
Книжку мне отдал Туров, при всех, у подвод, и отдал он её так, как отдают вещь по описи: молча и в руки.
Он не проронил ни звука ни тогда, ни после, и ничем другим он не сказал бы больше.
Мне подали счёт в шестом часу утра, и подавал его Михеев, и подавал он его дольше обыкновенного, потому что читал по двум листам сразу.
Убито двадцать два человека: двенадцать в партии Белецкого, четверо у Турова, четверо подносчиков и двое сапёров. Ранено девятнадцать, семеро тяжело. Из офицеров убит один — подпоручик Андрей Леонидович Белецкий, один из семерых, доучившихся у меня с февраля.
Взято: германский передовой узел, один пулемёт и одиннадцать пленных; до нашей траншеи дошли девять.
Пленных допрашивали при мне. Допрос дал то, чего не было ни в снимках, ни в промерах: ход сообщения за второй линией германцы кончили третьего числа — в ту самую ночь, когда мы поставили первые туры и решили, что успеваем.
Пять ночей я считал, что иду быстрее его. Пять ночей он шёл быстрее меня и кончил на четыре дня раньше.
Оставлено: тот же узел, к четырём часам утра, по условию и в срок, как и было приказано.
В команде осталось сто восемьдесят три человека из двухсот пятидесяти по расписанию.
Я сидел с этими листами до света и не мог отделаться от одного: всё проверенное этой ночью сработало, как я считал, и даже лучше. Проход открылся быстрее. Узел взяли на шестой минуте вместо одиннадцатой. Третий пункт исполнили без моего приказа, и захваченное через четыре минуты уже стояло обороной. Замена приняла партию. Условие возврата вывело людей.
Не сработали две вещи: время подноски, взятое с городка, и знание о германском ходе, устаревшее за пять ночей.
Шесть минут против двух с четвертью казались мне честным запасом. Но на городке подносчик шёл, а здесь дважды ложился под огнём соседнего узла — того самого, который стоял во всех моих бумагах.
Ошибки были две, и обе мои: одна арифметическая, другая — в том, что старое знание я принял за нынешнее. Отделить, какая из них стоила правого колена и Белецкого, было нельзя. Перед выходом он записал мои слова в книжку и прочёл их вслух.
Туров доложил в четвёртом часу, стоя, и доложил по форме, и в докладе его не прозвучало ни слова про то, чего я не спрашивал.
Я спросил только про одно — про то, чего в докладе быть не могло:
— Он знал, что подноска не дошла?
Туров подумал.
— Знал. Он в десятую минуту послал ко мне человека спросить, где ящик.
— Что человек передал?
— Что ящика нет. Он на это ответил, что тогда пусть идут по одной, а не по две, и стал считать вслух, чтобы люди кидали через раз.
Больше я не спрашивал.
Исправление я продиктовал Михееву в семь утра, покуда не рассвело окончательно и покуда счёт ещё лежал на столе.
Первое: подноска идёт двумя цепями с разных направлений; одну из них ведут по отдельной канавке — той самой, которую мы отрыли после гибели восьми порожних подносчиков.
Второе: носимый запас на человека увеличивается с восьми гранат до двенадцати, и увеличивается за счёт того, что каждый второй в партии не берёт с собой ничего сверх лопаты.
Третье: ящик в двадцать четыре разбивается на две по двенадцати, и подносчик несёт половину, а не целый ящик, и потому ложится и встаёт быстрее.
Четвёртое, и его я продиктовал последним: всякое время, считанное на учебном городке, множить на два, покуда не сосчитано на местности, где по этому месту бьют.
Михеев записал все четыре, послюнявил карандаш и спросил, куда это заносить.
— В порядок прохождения. Шестым, седьмым, восьмым и девятым пунктом.
Хоронили в тот же день, за лощиной, у крайних хат. Убитых положили в общей могиле, Белецкого — отдельно: офицера кладут отдельно.
Из полка не прислали никого — до них было двести вёрст и три дня, а земля в мае держит недолго.
Ерошка правил подводой, на которой их привезли. С кладбища он уехал первым и ни на кого не поглядел.
Утверждение пришло на другой день, девятого, с посыльным, и лежало оно в одном пакете с ответом на моё донесение о выборе участка.
Приказом по фронту особая команда утверждалась в существующем составе, а её начальником — я, капитан Северцев.
Ниже, отдельной строкой, стояло: результат опытной работы минувшей ночи признать удовлетворительным, исправления по расходу и подноске донести особо.
Бумага была короткая, чистая и совершенно справедливая.
Я прочёл её стоя, у стола, при Михееве и Дёгтеве, и почувствовал только одно: счёт сошёлся. Сорок один человек за четыре пункта, и в этом счёте нет ни ошибки, ни несправедливости, и предъявить его некому.
Донесение об исправлениях я написал без общих выражений и без слова о храбрости: она этой ночью была у всех и ничего собою не закрывала. В донесении стояли четыре пункта, при каждом — число и минута, на которой оно сломалось. Отдельно я указал, что время подноски было взято с учебного городка, где вдоль открытого места не бьёт никто, и что такую поправку надо внести по всему фронту.
Ещё одной строкой я поставил: всякую непроверенную работу противника считать готовой; назвать её неконченой можно только по наблюдению предшествующей ночи.
Обе строки я перечитал и не вычеркнул, хотя из них выходило ровно то, что из них выходило.
Арсеньев приписал внизу своей рукой, чернильным карандашом, две строки, и обе были по существу.
