Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
Писарь, пристроивший бумагу и чернильницу на книжной полке, старательно заскрипел пером.
Исправник посмотрел на писаря с таким раздражением, что тот моментально прекратил писать и сделал вид, будто даже не начинал. Затем взгляд Пряникова снова переместился на графа.
— Ну так… — протянул он, и вдруг лицо его просветлело. — Ну так понятное же дело! Пётр Николаевич её у вас взял! Ночью! Не спалось, видать, старику. Сын приехал, сердце-то отцовское… Дай, думает, погляжу на сабельку сыновнюю. Вспомню, так сказать, как сам вручал. Взял да понёс к себе, в кабинет…
— Из-под моей кровати взял, — уточнил я. — Пока все спали.
— Тихонечко! — радостно закивал исправник. — Чтоб не разбудить! Отеческая забота-с!
— Ящики в кабинете вывернуты, — продолжил я. — Все четыре. Бумаги по всему полу.
— Искал! — тут же нашёлся исправник. — Искал что-то Пётр Николаевич. Свечка, вон, догорела, темно. Рассердился — он ведь горяч бывал, царствие небесное, — да ящички-то и вывалил. А потом об них споткнулся и…
Пряников изобразил рукой неопределённый жест. Что-то среднее между падением на саблю и прыжком в воду.
— Он лежит на спине, — сказал я. — А сабля вошла спереди.
— Перевернулся! — не моргнув глазом, заявил исправник. — В агонии! Упал вперёд, а потом, стало быть, перевернулся. Лицом к небу. Военный человек, ваше сиятельство. Смерть встречал грудью.
Я посмотрел на Петра Николаевича. Смерть он и правда встретил грудью, тут исправник не соврал. Вот только, по моему разумению, без посторонней помощи подобный фокус не провернёшь.
Ну что ж. Раз пошла такая игра, пора было выкладывать карты. Все сразу.
— Перстень у него на руке, — сказал я. — Не сняли.
— Вот! — Исправник аж подпрыгнул. — Не грабёж! Стало быть, и не разбой!
— Окно закрыто. Оба шпингалета задвинуты изнутри, — я упорно пытался достучаться до здравого смысла господина Пряникова.
— Вот! Не через окно! — ещё больше обрадовался он.
— Дом на ночь заперт. Ключи у Наума, всю ночь под подушкой лежали. Собаки по двору бегали и ни разу не взлаяли.
— Вот!!! — Евсей Мартынович просиял. — Видите, ваше сиятельство? Никто не входил! Никто! А раз никто не входил, стало быть, никто и не убивал!
Он смотрел на меня с таким торжеством, будто только что лично совершил героический подвиг.
Признаться, на мгновение я даже восхитился. Из каждого факта, который указывал на убийство, исправник умудрялся вывести несчастный случай. Причём со своей извращённой логикой. Не грабёж — верно. Не через окно — верно. Чужой не входил — тоже верно. Значит, никого и не было.
Вообще меня, конечно, такой поворот мог бы, наверное, устроить. Как говорится, нету тела нету дела. Если бы не одно «но».
Пряников — дурак, которому сильно не хочется на своей территории заводить дело про убийство графа. Настолько не хочется, что он готов выставить всё как несчастный случай. Однако не все в уезде такие дураки. Да и потом, Вельяминов все же человек с дворянским титулом. Военный. А что, если о его смерти узнают в Петербурге и у кого-то из старых сослуживцев, которые, к слову сказать, любят совать нос в чужие дела, взыграет желание разобраться в ситуации?
Приедут, поспрашивают и охренеют с того факта, что убийство представили как череду неудачных обстоятельств.
И что тогда?
В этой ситуации всё будет выглядеть, будто мы с Пряниковым сговорились и попытались скрыть преступление. Это первое.
Второе — я вообще-то хотел бы знать, кто и зачем убил папеньку. Потому что имеется твёрдое ощущение, что смерть его связана с наступившим разорением. Вернее, даже не так. Что смерть его связана с моим приездом из-за наступившего разорения. Ибо убили Вельяминова-старшего очень спешно. И сабелька моя тут не случайная деталь. Я бы сказал, что некто, считающий себя очень умным, решил одним заходом убрать и сына, и отца.
Фишка в том, что мне самому заниматься расследованием причин папенькиной гибели категорически некогда. Мне надо разобраться с землёй и, как бы это ни звучало в присутствии мёртвого графа, посвятить своё время налаживанию дел.
Так-то, если уж меня закинуло в 1827 год, будет глупо упустить шанс и не попытаться выстроить тут нормальную жизнь. А это очень даже возможно. В отличие от местных, у меня есть знания, опыт и мышление, до которого им ещё расти и расти. Лет двести.
А значит, искать убийцу должны те, кто занимается этим по долгу службы. Другой вопрос, на Пряникова надежды точно нет. Это уже понятно. Однако списать смерть графа на несчастный случай я позволить не могу. Пусть Самовар фиксирует всё по совести, как есть. Может, и правда придётся выписывать человечка из Петербурга.
— Погодите-ка, Евсей Мартынович, — сказал я. — Вы торопитесь делать выводы, когда не знаете всех деталей случившегося.
Исправник снова вытер лоб, бросил на меня недовольный взгляд. Во взгляде этом читалось: чего ты доколупался, дурень? Обоим же выгодно раскидаться с делом побыстрее.
Я сделал вид, что взгляда этого не заметил.
— Вы должны знать все обстоятельства, — продолжал говорить уверенно. — Вчера утром мы с батюшкой поругались. При свидетелях. Громко. Весь двор слышал. Он кричал, что лучше б ему бездетным остаться.
Исправник побледнел. Частично. На его бордовой физиономии начали выступать белые пятна. Смотрелось это, надо признать, пугающе. Я снова заволновался, как бы у меня к одному трупу второй не добавился. Исправника выбирает уездное дворянство, а значит, он тоже дворянин. Это мне Сенька пояснил. Будет крайне неуместно, если в моей… уже теперь в моей усадьбе будут валяться два мёртвых аристократа.
— Ваше сиятельство… — простонал Пряников, не скрывая волнения. — Христа ради… Помолчите вы! Я же изо всех сил пытаюсь вытащить вашу дурную голову из омута, куда вы её засунули. Только потому, что помню вас сызмальства. И матушку вашу знал. Ну право слово, неужто вы сами себя закопать хотите?
Затем обернулся к писарю, который снова начал скрипеть пером, и рявкнул так, что того подкинуло на месте:
— Это не пиши, болван!
— Уже записал, ваше благородие, — растерялся писарь.
— Так вычеркни!
— Клякса будет, ваше благородие…
— А ты вообще ничего пока не пиши!
Писарь старательно заскрипел пером.
— Записал, ваше благородие. Что пока ничего не писать, — сообщил он.
Исправник снова застонал. Тихо, жалобно, как человек, у которого болит зуб.
— И последнее, — сказал я, решив сразу вывалить на голову господину Пряникову всю неудобную правду. — Бумаги пропали.
Евсей Мартынович с надеждой поднял голову.
— Какие бумаги?
— Закладные на имение. Векселя. Их здесь нет.
Исправник подумал. Пожевал ус.
— Так если их нет, ваше сиятельство, — осторожно спросил он, — может, их и не было. А если не было, как же они пропали?
Потрясающая логика у человека. Такими темпами мы вообще с места не сдвинемся.
Причём Пряников всячески пытался избежать формулировки про убийство и особенно тех фактов, которые указывали бы на меня. Делал он это исключительно по своим личным причинам, но упорно давал понять, что старается помочь мне. С одной стороны, это выглядело чрезвычайно подозрительно, с другой — точно гарантировало, Пряников не в сговоре с теми, кто сначала постарался лишить папеньку всего, а затем воткнул в него сабельку. Этим как раз выгодно обвинить в убийстве сына.
Ответить исправнику я так и не успел. В коридоре послышались шаги, размеренные, как ход маятника, и через минуту в дверях кабинета возник лекарь.
Если исправник напоминал самовар, то Карл Фёдорович походил на циркуль. Длинный, сухой, в тёмном сюртуке, с очками на остром носу. Лицо помятое, глаза красные — видать, двойня купчихи Ерофеевой далась ему нелегко. Держался лекарь так прямо, будто вместо позвоночника ему вставили палку.
— Добрый день, — сказал он с лёгким, едва уловимым акцентом. — Мои соболезнования, ваше сиятельство.
Затем, не дожидаясь приглашения, промаршировал к трупу. Поставил на пол саквояж, открыл его, опустился на колени возле тела и принялся осматривать. Делал он это спокойно, внимательно, без малейшей брезгливости. Как часовщик, который разбирает остановившиеся часы.
