Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
Исправник начал нервничать ещё сильнее. Он топтался рядом и пытался рассматривать труп из-за лекаря.
— Карл Фёдорович, голубчик, — зашептал Пряников заискивающе. — Несчастный случай ведь? Упал Пётр Николаевич? Оступился? На сабельку?
Лекарь не ответил. Осмотрел рану, руки покойного, пол вокруг, саблю. Даже зачем-то заглянул под стол. Потом поднялся, достал из кармана платок и аккуратно вытер пальцы.
— Удар нанесён спереди, — сообщил он ровным голосом. — С большою силою. Клинок вошёл почти на полторы четверти. Чтобы человек упал на саблю подобным образом, сабля должна стоять остриём вверх. Совершенно неподвижно. А человек должен падать, уж простите, с потолка. Не замечал прежде за Петром Николаевичем привычки ползать по потолкам.
Доктор помолчал, затем добавил:
— Да и сабли так не стоят, Евсей Мартынович. Только когда кто-нибудь её держит.
— А может… — слабо начал исправник, — по-военному…
— Нет, — Отрезал Карл Фёдорович, даже не дослушав.
Пряников испустил очередной страдальческий стон и тяжело опустился на табурет. Тот самый, грубо сколоченный, для посетителей. Табурет жалобно скрипнул, но выдержал. Крепкий оказался.
— Вот как, стало быть… — пробормотал Евсей Мартынович, глядя в пол. — Убийствице…
— Убийство, — поправил лекарь. — Более подробно скажу после. Саблю трогать нельзя, покуда нет понятых. Пошлите за ними, Евсей Мартынович. Двое, а лучше трое пусть явятся. При них я выну клинок и осмотрю тело, как того требует порядок.
Карл Фёдорович помолчал, затем уточнил
— Сторонние. Не из людей его сиятельства.
— Знаю, знаю… — с досадой махнул рукой исправник. — Пошлю в соседнее село.
Писарь заскрипел пером. На этот раз Пряников даже не стал возражать.
Минуту в кабинете стояла тишина. Евсей Мартынович сидел на табурете, ссутулившись, и пялился на мёртвого графа с тоской. Потом он посмотрел на меня.
Вид у исправника был грустный. Вешать убийство на молодого графа ему хотелось меньше всего на свете. Граф — это вопросы от предводителя дворянства. Это недовольство губернатора. Это связи в Петербурге, жалобы, ревизии и, не дай бог, сенатор с проверкой. Граф — это головная боль. Вот и вся правда. И никакое тут «я тебя сызмальства знаю» точно ни при чём.
Затем взгляд исправника соскользнул с меня, задумчиво прошёлся по кабинету и остановился на распахнутой двери. В коридоре маячил Сенька. Заметив интерес исправника, Арсений заволновался, сделал маленький шажок за Наума, который стоял там же.
— А это у нас кто? — ласково поинтересовался Евсей Мартынович.
— Слуга мой. Арсений, — ответил я, никак не ожидая подвоха.
— Тот самый, стало быть? — Пояников заметно оживился. — Который сабельку под кровать прятал?
Сенька, почуяв неладное, попытался целиком спрятаться за Наумом. Получилось у него плохо. Наум, конечно, широк, но не настолько.
— Сабельку, стало быть, прятал… — задумчиво повторил Пряников, не сводя глаз с Арсения. — Где лежит, знал. В доме ночевал. Холоп… А у холопа, ваше сиятельство, мало ли что на уме. Может, обиду какую на Петра Николаевича затаил. Может, выпороть его обещали…
С каждым словом голос исправника звучал всё бодрее. Оно и понятно. Крепостной — это вам не граф. За крепостного ни предводитель не спросит, ни губернатор. Крепостного можно увезти в Епифань, запереть, и через пару дней он сам расскажет, как убивал. Ещё и покажет.
Я шагнул вперёд, встал между исправником и дверью. Краем глаза заметил, что Наум, не сказав ни слова, тоже подвинулся. Вдвоём мы закрыли Сеньку полностью.
— Э, нет, любезный. Так не пойдёт, — усмехнулся я.
От «любезного» Евсей Мартынович слегка поморщился. Похоже, с обращением я немного промахнулся. Ну и чёрт с ним, не до политесов.
— Давайте-ка мы не будем на глаз определять виновных, — старался говорить спокойно, хотя на самом деле уже начал заводиться от тупости происходящего и нежелания чёртова исправника работать как положено. — Слуга приехал сюда вместе со мной, позавчера. До этого полгода сидел в Петербурге и графа в глаза не видел. А про саблю, чтоб вы понимали, знала вся дворня. От няньки до кучера. Вы их всех в острог повезёте? Занимайтесь делом как положено. Назначайте дознавателя, начинайте следствие, ищите того, кто на самом деле это сделал.
— Какого дознавателя? — растерялся Пряников. — Следствие, ваше сиятельство, земский суд ведёт. Я то есть.
Прекрасно. Выходит, искать убийцу папеньки будет человек, который десять минут назад доказывал, что граф сам упал на саблю. А потом ещё и перевернулся.
— Тем более, — с абсолютно уверенным видом заявил я, будто только что не ляпнул какую-то глупость. — Значит, вам и карты в руки. Уже пять минут толкую: случайности тут исключены. Кто-то очень хотел убрать батюшку, чтобы не мешался, и свалить вину на меня.
— Да кому ж такое надо⁈ — вскинулся исправник.
— А вот в этом вы и разберитесь. Если своих сил не хватает, могу написать в Петербург. У батюшки там, как вы знаете, остались связи. Пришлют вам в помощь кого-нибудь более заинтересованного.
В комнате снова повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Никаких помощников из Петербурга Пряников явно не хотел, однако заявить об этом вслух не мог. А то будет выглядеть, будто испугался.
Паузу прервал лекарь.
— Свидетельство я составлю как есть, Евсей Мартынович, — невозмутимо заявил он, защёлкивая саквояж. — Другого написать не могу. Так что его сиятельство правы. Надо искать того, кто это сделал. К тому же…
Лекарь покосился в сторону Сеньки.
— Тут надобно, знаете, иметь крепкую руку и холодный разум, чтобы нанести такой удар. Кроме того, надобно понимать, куда ударить, чтобы с первого раза получилось. Не уверен, что крепостные обладают такими сведениями. Хотя…
Лекарь завис на мгновение.
— Хотя, ежли слуга при молодом юнкере… мог чему-то научиться…почему бы и нет.
Исправник тяжело вздохнул. Белые пятна на его физиономии пропали, она снова сделалась бордовой. Целиком.
Он поднялся с табурета, одёрнул мундир, поправил шапку.
— Как скажете, ваше сиятельство, — проговорил Евсей Мартынович решительным голосом. — Следствие так следствие. Только уж не обессудьте. Спрашивать буду всех. И вас тоже.
Пряников повернулся к писарю и буркнул:
— Теперь записывай каждое слово.
Затем снова посмотрел на меня. И взгляд у него был… совсем не похожий на то дурное поведение, которое этот господин демонстрировал мне с первой минуты своего появления.
Глава 17
Чем дальше в лес, тем больше дров
Как оказалось, следственные мероприятия в 1827 году выглядят следующим образом: несколько взрослых людей полтора часа сидят и ждут трёх мужиков из соседней деревни. Потому что без мужиков делать полноценный осмотр покойника нельзя. Не положено.
За понятыми Пряников отправил Тимофея. Снова верхом. Кучер глянул на меня как на предателя, но в седло полез молча.
Ехать ему было относительно недалеко, версты три, до сельца Мухино. Принадлежало сельцо, как несложно догадаться, помещику Мухину. По словам Сеньки, душ у этого помещика имелось ровно три десятка, земли — кот наплакал, а батюшка граф при жизни дальше крыльца его не пускал.
— Пётр Николаевич говорили, что господин Мухин не человек, а флюгер, — шёпотом сообщил слуга. — Куда ветер, туда и он.
Пока ждали, Агафья накормила гостей обедом. Исправника она по-прежнему считала стервецом и дураком, но порядок есть порядок: гость в доме — гостя угостят. Накрыли ему в столовой, по-барски, со скатертью. Евсей Мартынович съел две тарелки щей, заметно подобрел и даже перестал вытирать лоб.
Писарю столовая по чину не полагалась, его Агафья отправила в кухню. Лекарь от обеда отказался, сел в гостиной на диван и уснул. Сидя. С прямой спиной. Я дважды проходил мимо и оба раза проверял, дышит ли.
Понятые прибыли в половине пятого. Трое мужиков на телеге, одинаково бородатых и одинаково напуганных. А следом, на собственных дрожках, явился сам Никанор Ильич Мухин.
