Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
И вот что любопытно. Простая фамилия, которая не держится в голове. Гиацинтов тоже не смог вспомнить, как зовут тульского поверенного, скупающего наши векселя. Тоже, говорил, фамилия какая-то никакая.
Может, совпадение, конечно, однако что-то мне подсказывает, что нет.
Теперь понятно, отчего папенька побагровел и швырнул в меня чернильницей, стоило спросить, когда на самом деле началось разорение. Боевого офицера, героя Бородина, развели как мальчишку. Признаться в таком он не мог даже сыну. Особенно сыну. Проще оказалось свалить всё на Аркашкины карты.
Из кабинета меня позвали минут через двадцать.
Сабля лежала на столе, на чистой тряпице. Графа накрыли простынёй. Лекарь диктовал писарю, и тот строчил с полного одобрения начальства.
При покойном нашли две вещи. Перстень на руке и ключ на шнурке, рядом с нательным крестом. Перстень Пряников вручил мне под опись, при понятых. Мужики по очереди поставили на бумаге кресты, а за неграмотностью оных руку приложил помещик Мухин. С видимым наслаждением. Подозреваю, это была самая важная подпись в его жизни.
— Ключ от чего? — тихонько спросил я Наума.
— От шкатулки, ваше сиятельство. В спальне у Петра Николаевича стоит.
— Шкатулку сюда, — распорядился Пряников, который, как выяснилось, слышит всё, что ему нужно.
Наум принёс. Исправник отпер её, откинул крышку и заглянул внутрь. Бумаг там не оказалось. Имелись деньги и какой-то свёрток в холстине. Пересчитывать Евсей Мартынович не стал. Велел писарю записать «деньги и вещи покойного», запер и только после этого отдал ключ мне.
Очень хорошо. Шкатулкой займёмся подробнее, когда разъедутся гости.
А потом Пряников задал вопрос, которого я от него не ждал.
— Ножны где? — спросил он строго.
Без всяких «сабелек» и «стало быть». Коротко, по делу.
Все посмотрели на Сеньку.
— В ножнах клал! — Арсений перекрестился. — Вот вам крест! Как была в ножнах, так в рогожу и завернул!
В кабинете ножен не оказалось. Тогда Пряников велел осмотреть дом. При понятых, как положено. Начали, разумеется, с моей спальни. Перетряхнули постель, сундук и Сенькин узел. Потом прошлись по людской и каморкам дворни. Мужики из Мухина ходили следом, заглядывали во все углы с таким интересом, будто им показывали барский дом за деньги. К Науму зашли последним. Денщик стоял в дверях своей каморки с каменным лицом, пока писарь рылся в его сундуке. Ножен не нашлось и там.
— Запиши, — велел исправник писарю. — Ножны не обнаружены.
Дальше Евсей Мартынович расположился в гостиной и принялся опрашивать дворню. По одному. Двери в гостиной прикрываются неплотно, так что кое-что я слышал сам.
Агафья защищала меня как львица. Объяснила, что Аркашенька мухи не обидит. А что на батюшку табуретом замахнулся, так ведь не кинул. Сам опустил. Она своими глазами видела. В замочную скважину.
Сенька сообщил, что барин в Петербурге исключительно шлялся по балам, играл в карты и встречался с барышнями. Он никакого убийства не затевал. Некогда было.
Что говорил Наум, я не разобрал, но думаю, ещё похлеще двух предыдущих «помощничков». После таких защитников обвинитель мне уже не требовался.
Мои собственные показания исправник пожелал записать завтра. В присутствии, по всей форме.
— К десяти часам, ваше сиятельство, — сказал он, надевая свою приплюснутую шляпу. — В земский суд прибудьте. Не сочтите за труд. И думаю, не надо вам говорить, что покидать имение покамест не стоит.
Затем посмотрел тем самым взглядом. Не «самоварным». Всю глупость и дурь в одну секунду с исправника как корова языком слизнула.
Меня это, как ни странно, устраивало. В Епифань и самому требовалось до зарезу. А теперь имелся законный повод.
Уехали они в девятом часу. Исправник, лекарь, писарь и сабля, завёрнутая в ту самую тряпицу. Тело Карл Фёдорович разрешил обмывать и хоронить. Агафья, которая ждала этой минуты с самого утра, рванула наверх с такой прытью, что едва не убилась на лестнице.
Мухин уезжал последним. Трижды поклонился с дрожек и ещё раз уже у ворот.
Я проводил гостей и сразу двинул в дом, на второй этаж. Хотел осмотреть папенькину комнату уже без всяких сопровождающих. Ну и заодно изучить содержимое шкатулки, мне его показали издалека.
Спальня Петра Николаевича находилась через две двери от кабинета и оказалась она под стать хозяину.
Узкая железная кровать под серым одеялом. Образ в углу. Сундук. На стене над кроватью — сабля и пара пистолетов. Больше ничего. Казарма, только на одного человека. Аркашкина комната, честно говоря, выглядит и то поприличнее.
Шкатулку Наум успел вернуть туда, откуда взял. Она стояла на сундуке. Дубовая, окованная по углам железом и потёртая так, будто прошла с хозяином все его кампании. Скорее всего, так оно и было.
Я сунул ключ, щёлкнул замком. Открыл крышку.
Сверху лежала пачка ассигнаций, перевязанная бечёвкой, и холщовый мешочек с монетами. Пересчитал всё дважды. Сто двенадцать рублей ассигнациями, три целковых серебром и горсть меди.
Под деньгами лежал тот самый свёрток в холстине, который Пряников обозначил как вещи покойного. Я развернул. Серьги. Брошь. Нитка жемчуга. Тонкое кольцо. И овальная миниатюра в рамке — молодая женщина с тёмными волосами.
За спиной скрипнула половица.
Я обернулся. На пороге стоял Наум. Смотрел он на меня, на открытую шкатулку и на жемчуг в моей руке. Со стороны картина, надо думать, выходила так себе. Батюшку ещё не успели обмыть, а наследник уже перебирает фамильные драгоценности.
— Заходи, Наум, — сказал денщику.
Он помолчал, потом шагнул в комнату. Промаршировал ко мне. Остановился.
— Матушки вашей, — сказал Наум, хотя никто ничего не спрашивал. — Пётр Николаевич их как память берегли.
Я ещё раз посмотрел на миниатюру. Красивая была женщина. Аркашка, если судить по отражению в зеркале, пошёл в неё. Лицом, во всяком случае. Насчёт ума вопрос открытый.
Свёрток завернул и положил обратно. Матушкины драгоценности пусть пока хранятся, на самый крайний случай.
— Слушай, Наум… Мухин мне сегодня рассказал занятную историю. Про сахарный завод. Якобы батюшка собирался завод ставить. И про господина из Тулы. Ты его видел?
Денщик ответил не сразу. Несколько секунд думал, будто сомневался, стоит ли говорить на данную тему.
— Видал, — кивнул он наконец.
— Кто его к батюшке привёл?
— Пров Матвеич и привёл. Сказывал, человек верный, с капиталом.
— А потом?
— А потом Пётр Николаевич Прова со двора согнали. По зиме. Сказали, ежели ещё раз на глаза попадётся, собак спустят.
Ну вот и сложилось. Управляющий приводит «верного человека». Верный человек уезжает с деньгами. Управляющего гонят, но поздно. А ведь той же осенью этот самый управляющий, ещё при должности, зачем-то чуть не каждую неделю ездил к землемеру за планами нашей пустоши.
— Фамилию того господина помнишь? — спросил я денщика.
— Не упомню, ваше сиятельство, — пожал он плечами.
— Ладно. — Досада в моём голосе, наверное, прозвучала слишком явно. — Сколько надо на похороны?
Наум снова подумал, потом принялся рассуждать вслух:
— Гроб плотник сколотит, доски есть. Могилу мужики выкопают. Стол из своих припасов соберём. Причту рублей пятнадцать. Свечи, покров, ладан — ещё десять. И вино. На поминки без вина нельзя. Народу придёт много. А вино у откупщика берут, в Епифани. У Бутримова то есть. Сорок рублей, ежели без баловства.
Я отсчитал сорок рублей, протянул денщику. Остальное убрал, закрыл крышку, повернул ключ. Шкатулку сунул под мышку и двинул в свою спальню. До меня дошло, что до сих пор я в глаза не видел то письмо, которое граф отправлял Аркашке в Петербург. А там может быть какая-нибудь подсказка.
Сенька, разумеется, уже торчал в комнате. Делал вид, что перекладывает рубахи.
— Письмо батюшкино, которым он меня из Петербурга вызвал, где?
— Так в вещах лежало, барин, — ответил Арсений и тут же кинулся искать отцовское послание.
