Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
Буквально через минуту я уже держал его в руках.
Мятый лист, сложенный вчетверо, с круглым бурым следом посередине. Судя по размеру, от стакана. Отцовским приказом явиться домой Аркашка, похоже, накрывал стол.
Я подошёл к окну, где было светлее, развернул.
'Аркадий.
По получении сего немедля выезжай в Столпово. Дело не терпит отлагательства'.
Зашибись письмецо. Три предложения. И никакого намека, в какую всё-таки кугу влез Пётр Николаевич.
Глава 18
Что написано пером, того не вырубишь топором. Поэтому лучше не писать
Спал я как убитый. Тьфу-тьфу-тьфу… В свете всех обстоятельств каламбур весьма сомнительный. Однако именно так и было. Лёг в постель, сразу вырубился. Аркашкин организм, в отличие от моей головы, никакими тревогами не мучился.
Проснулся оттого, что внизу кто-то бубнил. Ровно, на одной ноте, без пауз. Спросонья решил — Агафья опять взялась страдать по графу. Потом сообразил: голос мужской. Прислушался.
Судя по обрывкам фраз, которые смог разобрать, это дьячок читал над Вельяминовым-старшим Псалтирь. Сенька ещё с вечера объяснил, что читать положено без перерыва, аж до похорон.
Сам Арсений обнаружился на полу возле двери. Спал он полностью одетый, сидя, привалившись спиной к створке, и обеими руками прижимал к груди кочергу. Караулил убийцу, который, по мнению слуги, непременно полезет в мою спальню. Не очень, правда, понятно зачем, для меня и папенькина-то смерть полнейшая загадка, но Сенькин порыв я оценил.
Первая мысль, которая пришла в голову после пробуждения, была неприятной. В десять мне давать показания. А показания, как ни крути, придётся подписывать.
Проблема в следующем. Читать по-здешнему я могу, писать тоже. Не дурак. Яти и твёрдые знаки глазу мешают, но в имени «Аркадий» никаких ятей нет, а лишнюю палочку к фамилии как-нибудь пририсую. Дело в другом.
Во-первых, понятия не имею, как сейчас подписывают казённые бумаги. В моём времени хватало закорючки. Сенька на этот счёт сообщил, что мужики ставят крест, а господа пишут. Много пишут. Больше он ничего не знал.
Во-вторых, почерк. Аркашка за свою недолгую жизнь наподписывал столько долговых расписок, что сличить его руку сможет пол-Петербурга и почти весь уезд. А мне этой подписью ещё имение принимать.
Вчера вечером я велел Сеньке найти хоть что-нибудь, написанное барином собственноручно. Нашлось у Агафьи. Нянька читать не умеет, но все Аркашкины письма к отцу сберегла. Граф, по словам Сеньки, швырял их в угол, а она подбирала. Писем оказалось шесть. Содержание у всех одинаковое: пришлите денег. Менялась только сумма. Зато под каждым стояло «покорный сын Ваш Аркадий Вельяминов», с таким витиеватым росчерком на последней букве, будто автор заведомо решил усложнить мне задачу.
Полчаса я выводил этот росчерк гусиным пером. Не получалось ни черта. Вернее, текст-то получался, тут много ума не надо. Только сразу было видно, что писал другой человек, а вместо росчерка выходила какая-то хреновина.
В итоге начал злиться и психовать. Через полчаса моих каллиграфических мучений лист выглядел так, будто по нему прошлась пьяная курица. С чернильницей на шее. Сенька всё это время стоял за плечом и смотрел на меня с ужасом. Думаю, в его списке доказательств того, что Аркадий Петрович повредился рассудком, прибавился ещё один пункт. Барин разучился писать собственное имя, и почерк у него стал совсем иным.
Вывод напрашивался простой. Раз подписать как положено не могу, значит, надо этого избежать. По крайней мере, пока не научусь копировать Аркашку.
С этой мыслью я оделся, проскользнул мимо Сеньки вместе с его кочергой и отправился вниз. Примечательно, что слуга даже не дёрнулся. Видимо, до самого утра ждал убийцу, а потом просто не выдержал и отключился.
В кухне уже крутились Маруся, Агафья и Наум. А на столе стояла миска с отбитым краем, доверху наполненная кашей. Я поприветствовал слуг, промаршировал к столу, уселся и с огромным удовольствием начал поглощать кашу.
Маруся отчего-то засуетилась, затем под предлогом домашних дел быстро ретировалась из кухни. Агафья отправилась вместе с ней. Старуха заявила, что надобно проверить дьячка. А то он, горемычный, со вчерашнего дня читает над батюшкой. Скоро его сменят, надобно убедиться, что всё в порядке.
Мы остались с Наумом вдвоём. Он возился у печи и в мою сторону не смотрел. Но когда миска опустела, заговорил первым. Что само по себе событие.
— К господину Пряникову, стало быть, едете, ваше сиятельство?
— Угу. К нему. К десяти надо быть, — ответил я денщику, попутно соображая, как поступить с чёртовой подписью.
— Вы с ним, ваше сиятельство, поаккуратнее. — Наум вытер руки о тряпку. — Пётр Николаевич про него говорили: Евсей Мартыныч дураком прикидывается, потому как с дурака спросу меньше. А сам в двенадцатом году обозом командовал и ни одной подводы не потерял. Это, знаете, истинное чудо.
Вот оно как. Значит, мне вчера не померещилось, что исправник со своей тупостью немного переигрывает.
— Учту, — кивнул я, задумчиво разглядывая тряпку, которую держал денщик. — Наум, дело к тебе есть. Перевяжи мне руку. Правую.
Старый вояка сначала удивился. Посмотрел на мою конечность, которая выглядела вполне себе здоровой, нахмурился.
Я ждал расспросов или высказываний насчёт странной просьбы. Вместо этого Наум молча достал из кухонного ящика чистую холстину, оторвал полосу и принялся выполнять распоряжение барина. Бинтовал он быстро, туго, со знанием дела. Чувствовалось, что за свою службу перевязал не одну сотню рук. Правда, прежде, думаю, ему попадались те, которым это действительно требовалось.
— Писать, стало быть, не сможете, — констатировал он очевидный факт, затягивая узел. — Оно и верно.
Наум кивнул с одобрением, которого я от него ещё ни разу не видел, а потом со знанием дела добавил:
— Чего не подписано, того, считай, и не было. Ежли спросят, скажете — дверью прищемило.
Замечательно. Денщик решил, что молодой граф не желает оставлять свою подпись на казённой бумаге, дабы ему потом не пришили убийство папеньки. И, похоже, счёл это разумным поступком. Неплохо, неплохо. Значит, он всё-таки верит в мою невиновность.
Я поблагодарил вояку, в ответ получил очередной хмурый взгляд. Похоже, слово «спасибо» в моём исполнении Наума сильно нервировало. Он так смотрел, будто ждал подвоха. В его понимании не может Аркашка вдруг настолько измениться. Значит, что-то задумал.
Я прямо видел, как в голове денщика идёт активная борьба. С одной стороны, он всё-таки хотел верить, что смерть батюшки повлияла на молодого графа в лучшую сторону. С другой, как любой взрослый человек, понимал: люди не меняются. Тем более такие, как Аркадий Петрович. Тогда в чём же дело?
На крыльце меня перехватила Агафья. Она успела проверить дьячка, и теперь её мятежная старушечья душа жаждала новых подвигов.
— Аркашенька! — Бабуля встала поперёк дороги, раскинула руки, будто собиралась ловить курицу. — Куда ж ты? Батюшка на столе лежит, а ты со двора? Негоже! Люди что скажут?
— Исправник велел, Агафья. Ты же знаешь.
Слово «исправник» подействовало, но не совсем так, как хотелось бы. Гнев старухи тут же развернулся в другую сторону.
— Стервец, — припечатала она. — Как есть стервец. В такой день сироту из дому тащить!
Тут её взгляд упал на мою руку.
— Рученька! — ахнула Агафья. — Это кто ж тебя⁈
— Дверью прищемил.
— Да как же ж? — искренне удивилась старуха. — Только что в кухне видала. Всё хорошо было.
— Не было. — Я изобразил страдание на лице. — Терпел, чтобы тебя не расстраивать. Думал, пройдёт. Но нет. Не прошло. Стало только хуже. Вот, Наума попросил…
Сунул перевязанную конечность бабке под нос как доказательство мучений.
Именно в этот момент, на свою беду, на крыльцо выскочил всклокоченный и растрёпанный Сенька. Он проснулся, увидел, что барина в комнате нет, и кинулся на поиски. Кочергу на всякий случай держал наперевес. Видимо, на полном серьёзе опасался, что молодого графа где-то пристукнули и валяется он теперь в уголочке, мёртвый и никому не нужный.
