Служить и защищать (СИ) - Выборнов Наиль Эдуардович
Да уж, мать твою. Ненавижу змей. А эта женщина действительно выглядит очень своеобразно. Жесткая женщина, очень жесткая, видно даже по внешности, хотя это, может быть, из-за ассоциаций. И по-другому с ней в любом случае не получилось бы.
В общем, посмотрим, что там еще этот детектив придумал.
А завтра очередной рабочий день в патруле. И первое ноября. Поздняя осень уже, вот и начало дождить постоянно. Интересно, какая тут будет зима? И как тут празднуют Новый год? Если судить по американским фильмам, то его тут и не празднуют вообще, а снег, венки из еловых веток, елки опять же и игрушки — это все для празднования Рождества.
А мне, по идее, неправильно будет это самое Рождество праздновать. Я ведь все-таки православный, и у меня оно седьмого января. Но до этого еще долго.
Я посмотрел на себя в зеркало заднего вида и усмехнулся. Странные же дела. Не думал, что мне когда-нибудь придется притворяться еврейским миссионером. Хорошо хоть Марч мне дурацкие баки и пейсы не прикрутил. Или эти из евреев, что вроде как христиане, пейсы не носят?
Через час — повезло, пробки уже кончились — я добрался до Карсона и загнал машину под навес. Покормил животных, поужинал сам остатками пищи, которую приготовил еще в воскресенье, помыл посуду и снова сел за стол. Посмотрел на телефон, который висел на стене. Саре позвонить, что ли? Хотя поздно, и ей завтра на работу, так что лучше, наверное, не беспокоить.
Но в итоге не выдержал и все-таки позвонил. Она еще не спала, как выяснилось. Мы тепло поговорили, а того, что произошло сегодня, я касаться не стал. А потом улегся на свой продавленный диван и практически сразу же вырубился. Змеи и евреи мне, к счастью, не снились.
Глава 22
Первого ноября я избавился от прожженной рубашки, потому что нам выдали зимнюю форму. Куртку-бомбер с подкладкой и крупной надписью «Полиция» на спине, более плотные брюки, больше напоминающие рабочие штаны, рубашку с длинным рукавом, галстук. И фуражку. Летом можно было ходить без нее, да и зимой тоже — строго заставляли надевать ее только вместе с парадной формой. Даже несмотря на то, что чисто формально носить ее в пешем патруле регламент, вроде бы, все же предписывал. Я вот не носил, потому что непривычно после работы в штатском. Но в этот раз решил надеть.
В этот раз дежурный в комнате выдачи снаряжения обошелся без обычных подколок. Видимо у него настроение было не такое плохое, как обычно, или дошла история о том, как я наркоторговца взял. У меня в целом было такое ощущение, что если раньше ко мне относились просто как к любителю шлюх, то теперь — как к любителю шлюх, который, тем не менее, умеет ловить преступников.
Я оделся, получил рацию и пистолет, прошел брифинг, получив несколько ориентировок. Я ни разу никого по этой ориентировке не встретил за все время, так что подозреваю, что мой участок беглые преступники обходили специально. Потому что знали, что там работает самый крутой, отважный и бескомпромиссный коп в городе.
Утро выдалось прохладным, если так можно назвать двенадцать градусов по Цельсию, но замена легкой рубашки с короткими рукавами действительно произошла вовремя. Потому что дождить начинало. Я так понял, что зима в Лос-Анджелесе — это что-то вроде нашей осени. Плюс десять градусов и постоянные дожди.
Патрулирование пошло своим чередом. Пара штрафов, потом я проверил подозрительный шум в переулке, на который меня вызвали. Оказалось, что просто кошка залезла в мусорный бак и стала орать, не в силах выбраться из-под захлопнувшейся крышки. Я ее достал и отпустил гулять дальше.
Около десяти утра рация снова ожила.
— 12-Адам-34, у нас четыреста пятнадцать домашнего характера на перекрестке Семьдесят Пятой и Бадлонг. Звонивший — несовершеннолетний, сообщил о насилии в семье. Код два, выдвигайтесь.
Домашнее насилие, да еще и звонок от ребенка. Я сорвался с места и перешел на бег. За годы работы, что в прошлой жизни, что из памяти Соко я понимал, что звонок ребенка о насилии дома — это едва ли не худшее, что может случиться на маршруте.
Дети редко звонят просто так, они любят даже самых жестоких родителей. И если уж решились, значит, происходит что-то действительно серьезное. И счет идет на минуты.
Воображение нарисовало пьяного отца, который избивает мать и уже успел схватиться за нож. В общем, жуткие картины.
До нужного адреса я добрался минуты за три. Это оказался небольшой одноэтажный домик с аккуратным крыльцом и цветочными горшками у входа. Я подбежал к двери, положил руку на оружие и прислушался. Если услышу крики, удары, бьющуюся посуду — значит, имею право вломиться без ордера. И арестовать кого надо.
Удивительно, но нет, все было тихо. Только телевизор едва слышно бубнил что-то, но больше ни звука. Черт, неужели опоздал?
Я постучал в дверь, продолжая держать ладонь на рукоятке пистолета. Прошло около минуты, потом послышались шаги, и дверь открылась. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти в домашнем халате и с мокрым полотенцем в руке. Наверное, посуду мыла и вытирала — я тоже так делал, потому что мне ее разложить на сушку было некуда.
Увидев меня, запыхавшегося, да еще и с рукой на оружии, она отступила на шаг.
— Господи, офицер, что случилось? — встревоженно спросила она.
— Мэм, поступил звонок о домашнем насилии по этому адресу, — ответил я, стараясь отдышаться.
Никаких следов побоев я на ней не заметил, тетка и тетка, и выглядит спокойно, а не так, как будто у нее сейчас дома произошел скандал. Она удивленно моргнула и спросила:
— Насилии? У нас? Офицер, я понятия не имею, о чем вы говорите. У нас все в порядке, никто никого не бил.
Я внимательно оглядел ее с головы до ног в поисках хоть каких-нибудь признаков побоев. На самом деле женщины зачастую выгораживают своих мужей, даже если их мордуют жесточайше, лишь бы не выносить сор из избы.
Была у меня история — поехали на вызов, соседи позвонили и сказали, что в квартире выше кого-то избивают. Приехали, а жена сказала, что все в порядке, и что она упала. Заявлять о чем-либо отказалась. Пришлось уехать, несолоно хлебавши.
А через полчаса приехали туда же по повторному вызову и обнаружили труп женщины и мужа с руками по локоть в крови. А не молчала бы — была бы жива.
— Мэм, вы уверены? — спросил я и понизил голос, чтобы услышала только она. — Если кто-то заставляет вас говорить, что все в порядке, вы можете просто моргнуть дважды, и я все пойму.
Она уставилась на меня, и теперь в ее взгляде было еще больше удивления.
— Офицер, я правда не понимаю, о чем вы, — сказала она. — У меня муж на работе, дома только я и сын, он приболел и не пошел сегодня в школу. Заходите, если хотите, убедитесь сами, что тут никого не бьют.
Я подумал секунду, а потом кивнул — раз уж меня приглашают, то я имею право войти. Может быть, в диспетчерской адрес перепутали, черт его знает. Но вроде действительно все спокойно.
Но хотя бы проверю.
— Хорошо, — кивнул я. — Могу я поговорить с вашим сыном?
— Конечно, — она пожала плечами и чуть отодвинулась. — Проходите.
Я вошел. Чуть по привычке обувь не снял, но вспомнил, что тут так не положено. Это я дома обувь снимаю и у всех этого требую, а здесь не принято.
— Марк! — позвала женщина. — Марк, иди сюда!
Я подождал несколько секунд, и из глубины дома вышел светловолосый мальчик лет семи в пижаме с Микки Маусом. Он посмотрел на меня, потом на мать. По его лицу было видно, что сейчас произойдет что-то не то, чего он ожидал.
— Марк, — обратилась к нему женщина. — Этот офицер говорит, что кто-то позвонил в полицию и сказал, что у нас дома насилие. Ты ничего об этом не знаешь?
— Это я звонил, офицер, — сказал он, глядя на меня.
Женщина повернулась к нему и спросила:
— Что? Марк, зачем ты это сделал?
— Потому что ты заставляешь меня учить математику, несмотря на то, что я не пошел сегодня в школу, — ответил он с абсолютно серьезным лицом. Похоже, что с его точки зрения эта претензия была абсолютно логичной и обоснованной. — И не разрешаешь смотреть мультики, пока я не сделаю все примеры. Значит, ты заставляешь меня страдать, а это насилие.
