Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор
Брашпиль пошёл. Деревянные рычаги двигались по кругу. Матросы наваливались плечами, башмаки скрипели по мокрым доскам. Боцман орал. Паруса хлопали. Где-то на «Неве» тоже заметили нашу суету: на соседнем шлюпе замелькали люди.
И тут с берега донёсся крик. Сначала один. Резкий, высокий. На него никто почти не отреагировал. На берегу весь день орали, смеялись, торговались, плескались дети, лаяли собаки.
Потом крик повторился. Уже другой. Ниже. Злее.
Вот это мне не понравилось.
Дикарки на палубе вдруг перестали любезничать с матросами и вперились в далекий берег. Робертс прищурился.
— Что они орут? — спросил я.
Англичанин вслушался. Лицо у него изменилось. Вся утренняя пьяная мягкость слетела.
— Далеко. Не разбираю.
— По тону похоже на «добро пожаловать»?
— По тону похоже на «сейчас кому-то оторвут голову».
На берегу действително творился бардак: мужчины, много мужчин, бежали к воде. Кто-то хватал копья, кто-то волок весло, кто-то столкнул пирогу так резко, что она чуть не перевернулась. Женщины на берегу кричали и махали руками. Дети разбегались вверх по склону.
На солнце блеснул наконечник копья. Потом ещё один. И вот первая пирога сорвалась от берега.
Потом вторая. Потом ещё три. И в каждой виднелись длинные древки копий!
Пироги шли быстро. Мужчины гребли зло и слаженно. Вёсла били по воде. Кто-то стучал древком копья по борту лодки. Крики становились ближе. В маленьких чёрных силуэтах уже различались плечи, лица, оскаленные рты.
А так все хорошо начиналось….
Глава 17
Ситуация накалялась. Судя по зверским рожам, запальчивым крикам и колюще-режущему изобилию, ребята плыли не торговаться.
С наших «переговорщиков» тут же слетел хмель.
— Граф, организуйте оборону! — рявкнул Ратманов. — Живей ставьте паруса, черти!
Тут я вспомнил, что ещё у берегов Берберии на меня возложили почётную обязанность командовать антиабордажной партией. Там, правда, ждали алжирских пиратов, а здесь к нам плыли татуированные дикари. Но, если подумать, разница невелика.
— Всем в ружьё! — заорал я. — Архипыч, стволы тащи!
Палуба взорвалась движением. Матросы бросились к оружейным стойкам. Кто-то потащил абордажную сетку, боцман загремел матом так, что даже дикарки на миг притихли. Крузенштерн выбежал на шканцы белый от злости.
— Оружие приготовить! Огня не открывать!
Архипыч примчался с моим оружием: в одной руке мушкетон, под мышкой штуцер, за поясом торчат оба «Лепажа», а на шее — пороховница.
— Батюшка Фёдор Иванович! — прохрипел он, вываливая передо мной оружие. — Да что же они нас, есть будут?
— Посмотрим, кто кого. Заряжено?
— А то как? Куда разряженным держать, когда погибель кругом!
Проверив оружие, принялся командовать матросами.
— Стволы к борту! Без команды не палить! Кто пальнёт сам — лично скормлю акулам! Сначала ноги, потом всё остальное!
Пироги были уже близко. И тут вся наша красивая военная схема пошла к чёрту.
К борту с визгом и криками рванули дикарки. С палубы, из-за шлюпки, из-под навеса полезла целая женская толпа. Голые плечи и спины, мокрые волосы, травяные юбочки, а то и голые задницы. Дикарки высыпали к фальшборту и заорали вниз.
Такой женский хор мне доводилось слышать только на московском рынке, когда один азербайджанец пытался обсчитать сразу трёх тёток в мясном ряду. Только здесь всё было еще громче, быстрее и экспрессивнее.
Пуа перекрывала даже Ратманова. Хина тыкала пальцем в мужчин на пирогах и, судя по тону, крыла их вплоть до седьмого колена. Теа выдернула из волос спрятанный гвоздь, показала вниз и снова демонстративно засунула обратно.
Мол, всё при мне. Никто не ограбил. Не лезьте, придурки.
Нани размахивала сухарём.
Это выглядело особенно убедительно. Пленница, которая орёт на спасателей с набитым ртом, — сильный аргумент против версии похищения.
Одна из прочих дикарок хлопнула себя по животу, потом показала на русского матроса, потом что-то крикнула вниз. Матрос покраснел так, что стало ясно: переговоры у них были содержательные.
Пироги сбавили ход. Дикари стали что-то орать, женщины им отвечали. Моана обернулась, нашла глазами Катенуа и ткнула в него обеими руками.
Король Нуку-Хивы между тем пытался стоять у грот-мачты. Ночная дипломатия даром не прошла: вид у монарха был мутный, но величавый. Дамочки тут же окружили его, Моана подскочила первой, Пуа схватила его с другой стороны, Хина и еще несколько дикарок стали с криками толкать его сзади.
— Дорогу королю! — заорал я. — Только не держать как мешок! Пусть выглядит живым!
— Что они делают? Он сейчас за борт улетит! — рявкнул Крузенштерн.
— Не стоит вмешиваться, Иван Федорович! — перекрывая женские взвизги, прокричал я. — Пусть сами разбираются! Наше дело — сторона!
Капитан сжал зубы, но промолчал.
Меж тем дикарки деловито и совершенно без верноподданнического почтения потащили Катенуа к борту. Примерно так же родственники тащат пьяного дядю с деревенской свадьбы: человек вроде уважаемый, но напился как свинья.
Подтащив монарха к самому фальшборту, дамы снова начали что-то орать вниз. Дикари в пирогах остановились. В головной лодке здоровенный татуированный мужик опустил копьё, второй сел на дно лодки и зло плюнул в воду. Третий что-то заорал вверх, но уже не воинственно, а скорее оправдываясь.
Тут я заметил, что матросы всё ещё держали ружье поднятыми.
Шагнув к ближайшему, молодому парню, ударом ладони по стволу опустил его ствол вниз.
— Стой, идиот. Без приказа не стрелять!
Парень побледнел.
— Так точно, ваше сиятельство.
— Ещё раз так вскинешь — сам пойдёшь мириться. Вплавь.
— Стволы вниз! — заорал я остальным.
Ратманов, всклокоченный и красный, подхватил:
— Слышали графа! Ружья вниз! Кто дёрнется без команды — лично за борт вышвырну!
— Огня не открывать, — сухо подтвердил капитан.
Тут я заметил Робертса — он стоял у борта, напряжённо вслушиваясь. Женщины продолжали орать вниз, дикари им что-то отвечали.
— Что они говорят?
Робертс поморщился.
— Много разного. В основном непристойности.
— А в чем суть? Что случилось-то? Из-за чего скандал?
— Они решили, что вы снимаетесь с якоря и увозите Катенуа и их женщин с собой!
Офицеры переглянулись. Так вот в чем дело!
— Мы меняли стоянку, — резко сказал Крузенштерн.
— С берега, Иван Фёдорович, это выглядело совершенно иначе, — заметил я.
Робертс снова наклонился к борту.
— Женщины это и объясняют: что король сам желает оставаться пока на корабле, и что вы не уходите навсегда.
— А эти?
— Эти теперь спорят, кто первый поднял шум.
Робертс вдруг зло сплюнул за борт.
— Француз. Наверняка виноват проклятый француз!
— О ком это вы?
— Живёт тут один. Мерзкая тварь! Вечно мутит воду, настраивает всех против меня. Завидует, что Катенуа меня приблизил. Вот он и подговаривает людей, сеет смуту. Наверняка и сейчас он придумал пустить слух, что вы крадёте короля!
— Зачем ему это?
Англичанин нахмурился.
— Вы не понимаете, граф. Эти люди опасны. Французы везде устраивают беспорядки!
Между тем демонстрация пьяного короля и крики женщин возымели, наконец, действие. Пироги стали разворачиваться и отходить к берегу.
— Они хотят, чтобы король потом сошёл на берег, — перевёл Робертс.
— Да мы его сами с радостью вернём, — сказал я.
Моана с торжествующим видом подошла ко мне, глядя так, будто хотела сказать: «Ну что, белый дурак, видел, как мы всех вас спасли?»
Обняв, я быстро поцеловал её.
— Молодец, Моана. Будь у меня в девяностые такие переговорщики, половину стрелок можно было бы закрывать без бит.
Улыбнувшись в ответ, дикарка толкнула меня ладонью в грудь. Хина с Теа тут же заржали, и женщины бросились дружно обсуждать произошедшее.
Уже темнело, когда «Надежда» и следовавшая за ней «Нева» кинули якорь в новой бухте. Ночь вновь выдалась жаркой. На «Надежде» праздновали чудесное спасение от резни, а русскому человеку, как известно, для праздника достаточно двух условий: он не умер и есть что выпить. К тому же третье, необязательное условие — женщины — наличествовало в избытке.
