Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор
Пришлось кликнуть Архипыча.
Старик обнаружился возле моей каюты. При виде мокрых дикарок на палубе он лишь укоризненно покачал головой
— Батюшка Фёдор Иванович! Да что ж это у нас творится-то? Содом плавучий!
— Содом без снабжения долго не протянет. Надо накормить этих бедных женщин!
— Кого накормить?
— Женщин. Этих. Всех.
— Да они ж… — он еще раз оглядел дикарок и понизил голос до трагического шёпота, — басурманки голые!
— Голодные голые басурманки — это уже не веселье, а потенциальный бунт на борту. Смотайся на камбуз, тащи сухари, рыбу там, солонину — ну что есть, короче! Воды побольше. Рому не давать. Итак они слишком веселые!
— А ежели они руками полезут?
— Значит, руками и поедят. У нас не Смольный институт.
Архипыч страдальчески поднял глаза к небу, но делать было нечего. Через несколько минут у борта возник импровизированный трактир.
Архипыч и Ефимка притащил миски, сухари, хлеб, остатки жареной рыбы, солонину и кувшин воды. Архипыч нёс всё это с таким видом, будто не завтрак подавал, а исполнял наказание за тяжкие грехи.
— Сюда ставь, — указал я на место в тени паруса. — И смотри, чтобы к сундукам не лезли.
— Да уж куда там, — буркнул старик. — Лишь бы в душу христианскую не залезли!
Дикарки уселись прямо на палубу, под одобрительными взглядами матросов начали уписывать завтрак. Хина первой взяла сухарь, понюхала, откусила. Задумалась. Потом кивнула, будто вынесла товару положительное заключение.
Пуа попробовала разгрызть сухарь с первого раза, не смогла и сердито посмотрела на меня.
— Не смотри так, — сказал я. — Это у нас еда такая. В воде вымочи, легче станет!
Моана тем временем изучала ложку. Долго вертела её, потом приложила к уху, будто проверяла, не живёт ли внутри маленький дух. Тиаре взяла вилку и с серьёзным видом попыталась наколоть ею кусок рыбы. Получилось. Она удивилась, показала результат Пуа. Та презрительно фыркнула и продолжила есть руками.
— Вот видишь, Архипыч, — сказал я. — Постепенно идет взаимопроникновение культур!
— Она ложку за ухо сунула! — прошипел старик.
— Значит, понравился фасон.
— Господи, прости нас грешных…
— Не отвлекайся. Воды подлей.
Ром я предусмотрительно спрятал. Одна бутылка у открытого завтрака — и через полчаса у нас на палубе начались бы танцы, драки, песни и попытка выдать Теа замуж за боцмана.
Такое даже российский флот мог не пережить.
Пока женщины ели, вокруг начал сам собой собираться зрительный зал.
Матросы проходили мимо чаще нужного. Один уже в пятый раз поправлял один и тот же канат. Другой зачем-то тёр медную скобу, хотя она блестела, как офицерская пуговица на смотре. Юнга Мориц Коцебу стоял с пустым ведром и смотрел в него так пристально, будто ведро показывало французский балет.
Ефимка делал честные глаза. У него это плохо получалось.
— Фима, — окликнул я.
— Ваше сиятельство?
— Чего завис?
— Да так… гляжу, чтоб порядок был.
— Порядок у него. Ведро хоть наполни, блюститель нравственности.
Парень покраснел и рванул к бочке с водой.
Тут вдруг ко мне робко подошел матрос из молодых. Конопатый, широкоплечий, глаза в пол, шапку мнёт.
— Ваше сиятельство…
— Что?
— Не найдётся ли… гвоздика?
— Чего?
— Гвоздика малого. Под расчёт.
— Под какой ещё расчёт?
Матрос покраснел ещё сильнее и скосил глаза куда-то в сторону.
— Понятно. Вчера не хватило.
— Я заплачу, ваше сиятельство! — быстро выпалил матрос. — Табаку могу дать. Или работу какую. Что прикажете!
Черт. Очень мне не хотелось дальше транжирить гвозди. Они так разойдутся быстрее, чем московский бюджет на благоустройство. И примерно с тем же блестящим результатом.
— Слышь, парень, я вам вчера помог, но не бесконечно же! Я тебе кто, лавка? Казначей разврата?
Матрос смешался, но не ушёл. За его спиной уже стояли ещё двое. Один делал вид, что просто мимо шёл. Второй держал в руке медную монету и с надеждой смотрел на меня. Вскоре вокруг собралась небольшая толпа. Матросы молчали. Слов таких они, конечно, не знали. Зато все смотрели то на меня, то на завтракающих дамочек с тем выражением, с каким голодный смотрит на пирог. Конопатому, видно, совсем приспичило:
— Так ведь, эта, вашсясьво, железа у нижних чинов нет, барин. А девки без железа не дадут. На вас вся надёжа, вашсясьво!
Пришлось идти к Крузенштерну. Что всё я да я? У меня, вообще-то, гвозди не казенные, а на корабле должно быть какое-то старое железо! Обручи, скобы, обрезки, всякая ржавая дрянь. Казённое, ненужное, списанное. Нарубить мелко — и пустить в оборот. Иначе или мне транжирить свой запас, или команда начнёт выкручивать корабль по болтам.
А болты в море — они лишними не бывает.
Наскоро оделся, обулся, привёл себя в божеский вид и отправился с визитом.
Иван Фёдорович был в своей каюте. Сидел за столом мрачный, с красными глазами, но застёгнутый, выбритый и строгий, как морской устав.
Похоже, он был единственным человеком на «Надежде», кто провёл ночь прилично. Или умел лучше всех заметать следы.
На меня капитан посмотрел так, будто утро и без того было скверным, а теперь, после лицезрения моей физиономии, оно окончательно испорчено.
— Господин граф?
— Иван Фёдорович, у нас возникла небольшая хозяйственная трудность.
— На моём корабле после вашего участия трудности редко бывают небольшими!
— Спасибо, стараюсь. Но тут, скорее, вопрос снабжения…
— Женского?
— Ну… скажем так, матросам нужна мелкая железная валюта.
Крузенштерн медленно положил перо.
— Что именно вы сейчас просите?
— Гвозди. Обрезки. Старые скобы. Всё, чем можно платить местному населению, не разоряя меня лично.
Капитан очень неодобрительно посмотрел на меня, затем хмыкнул.
— Позвольте, граф. Вы сперва устроили на борту торговлю женскими услугами за железо, а теперь желаете, чтобы я выдал на эту надобность казённый металл?
— Ну не всё же мне платить! Пожалейте несчастных жителей Аляски, которых мы лишаем гвоздей!
— Прелестно.
Тон капитана был такой, что слово «прелестно» не обманул бы самого простодушного собеседника.
— Видите ли, Иван Фёдорович, — начал я серьёзнее обосновывать свои претензии, — если команде не дать мелкого железа, она начнёт добывать его сама. Сначала пойдут крышки, скобы и петли. Потом болты. А потом мы с вами будем выяснять, почему у нас внезапно отвалилась шлюпбалка.
Крузенштерн помрачнел. Понял, что я прав.
— Надзор усилю, — сухо сказал он. — Боцман получит приказ. Виновных буду пороть.
— Пороть хорошо после того, до чего лучше не доводить!
Капитан покачал головой.
— Граф, железо у меня есть. Но казённое железо необходимо для закупки воды, провианта и для подарков Катенуа. Свиньи, куры, плоды хлебного дерева, бочки с пресной водой — всё это, граф, почему-то не отдаётся за красивые глаза. Кроме того, никто не принуждал вас открывать собственный монетный двор!
— Людям надо было выпустить пар. Это, эээ… стабилизационная мера!
— Вот и стабилизируйте за свой счёт.
Вот гад! Дал понять, что это теперь моя проблема! Сам вчера развёл весь этот цветник на корабле, сам теперь сиди и считай убытки.
— Хоть переговоры с Катенуа завершились успешно? — спросил я, меняя тему.
Крузенштерн помрачнел еще сильнее.
— Насколько мне известно, лейтенант Ратманов, лейтенант Головачёв, подшкипер и боцман всё ещё продолжают дипломатические труды.
— Всё ещё?
— С ночи.
— Где?
— Сперва в моей каюте. Потом, слава Богу, переместились в каюту Ратманова. Робертс то там, то на палубе. Король Катенуа тоже ещё на корабле.
— И что уже сторговали?
— Воду. Предварительно. Свиней. Возможно. По курам, как выразился господин Головачёв, «ещё ведутся переговоры».
— Звучит многообещающе!
— Если к полудню они договорятся хотя бы о курах, я сочту сие дипломатическим успехом. Если о свиньях — запишу в журнал как победу русского оружия!
