Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Градов Константин
Легли в третьем часу. Спал я, кажется, минут сорок.
К четырём подмёрзло крепко. В четвёртом я перешёл к стыку, на своё место.
То, что вчера чавкало, стало звенеть. Снег под сапогом сделался громким. Дыхание оседало на воротнике коркой.
Роты ушли в лощину около пяти.
Я на своём месте, у стыка, версты полторы восточнее. Оттуда ничего не видно. Оттуда только слышно.
Началось в исходе шестого.
Первые двадцать минут — ничего.
Я стоял и ждал выстрела. Выстрела не было.
Это было то самое молчание, которое я вчера считал по проводу, и вчера оно мне казалось выдумкой.
Потом ударил пулемёт. Не наш.
Короткая очередь. Одна.
Потом стало тихо.
Тихо было одиннадцать минут. Я засёк.
Потом опять пулемёт, и правее.
Потом два сразу.
Потом взяли гранатами — глухо, вразнобой, как бьют в окопе, а не по полю.
Я отсчитал по часам: от первой очереди до гранат — двадцать шесть минут.
Двадцать шесть минут на первое гнездо.
В исходе седьмого застучало дальше вправо, и я перестал понимать порядок.
Видно не было ничего. Рассвело только к девяти.
К половине восьмого ударило с третьей стороны.
Вот тут я и услышал то, что сам же написал в четвёртом уроке.
Узел не берут по фронту. Его берут по кругу.
Всякий раз — оттуда, откуда его в эту минуту не ждут.
Между собою эти три стороны разделяло меньше версты. Слышно было, как огонь ходит по дуге.
К восьми стало слышно ружейное. Слышно его стало из-за гривы.
Из-за гривы — значит, вошли.
На нашем участке в это время не делали ничего.
Полк стоял. Четыре батальона в окопах. Приказа не было.
А в четверть девятого немец положил на стык двенадцать тяжёлых.
Он бил не по нам. Он бил по дороге, которая шла через наш стык, — другой, годной в ту сторону, не было.
Мы за это утро потеряли девять убитыми и тридцать одного ранеными.
За то, что стояли на месте.
Первого раненого понесли в двадцать минут девятого.
Я вынул часы и стал считать, сам ещё не зная зачем.
Понесли его четверо. Носилок не было — были шинель и две винтовки.
До полкового пункта от стыка — верста с четвертью.
Они шли пятьдесят две минуты.
Не оттого, что медленные. Оттого, что дорогу перекладывали трижды: сначала обходили место, куда клал немец, потом меняли руки, потом ждали, пока пройдёт подвода.
Я отметил время и стал ждать второго.
Второго понесли без двадцати девять. Третьего в девять.
Третьего несли дольше всех — час десять.
К девяти часам по дороге через стык пошли чужие.
Раненых с горки везли на подводах — там была дорога, — и везли мимо меня, и это оказалось то место, из которого второй день войны виден лучше, чем с любого наблюдательного пункта.
Я простоял у дороги полтора часа.
За полтора часа прошло девятнадцать подвод.
На подводе от четырёх до семи человек. Считал по головам, где мог сосчитать.
Вышло около ста десяти.
И за все полтора часа я не услышал ни одного крика.
Ни одного.
Я думал сперва, что это выучка.
Объяснил мне это чужой санитар, из тех, кто возил, и объяснил не мне, а вслух, ни к кому не обращаясь, — он остановил подводу подтянуть постромку и сказал, что нынче возить легче, чем вчера.
Я спросил, отчего легче.
— Так холодней, ваше высокоблагородие. Кровь скорее станет.
Он подоткнул под крайнего мешок, влез на облучок и добавил уже трогая:
— Который час пролежал, тот и не кричит.
Я пошёл за подводой шагов сорок и спросил прямо: сколько.
Он подумал — не как думают, вспоминая, а как считают по своей работе, — и ответил, что летом раненый на поле живёт сутки, а бывает и двое; в мороз — час, редко полтора, а если в живот, то и говорить нечего.
Я записал: «Час — со слов санитара; не проверено». Сделать из его опыта правило смерти я не мог.
Мороз в тот день никто в полку не мерил вовсе: градусника не нашлось ни в околотке, ни у артиллеристов на наблюдательном, ни у меня самого.
Я в конце концов измерил его тем, чем мерят люди, у которых прибора нет, — последствиями.
Хлеб рубили топором, и рубили с третьего удара.
Вода в баклаге под шинелью, у тела, к полудню взялась по краям.
Затворы со вчерашнего дня протирали насухо: масло на таком холоде густело, и с маслом заедало, а без масла работало.
Считать без перчаток я мог четыре минуты вместо семи ноябрьских.
По этой шкале выходило за двадцать, и к вечеру шло дальше.
А теперь рядом легли измеренные числа. От стыка до пункта несли пятьдесят две минуты, с очередью и подводой — до часа десяти. Из тридцати одного раненого четверо умерли до пункта; у троих ожидание до подъёма было дольше самой переноски, один ждал сорок минут, потому что за ним было некому идти.
Тяжесть ран, точного времени смерти и того, спас бы каждого более ранний подъём, я не знал. Четыре случая не доказывали причины, а санитарский час не становился нормой. Они показывали пропуск в моём счёте: я мерил дорогу после подъёма и не мерил очередь до него.
Я вынул тетрадь и нашёл вчерашнюю строку.
Из четырёхсот двадцати идут триста семьдесят шесть, сорок четыре несут. Знак вопроса.
Знак вопроса я оставил и приписал: «ожидание до подъёма — мерить отдельно». Сорок четыре носильщика могли быть ценой спасённых, но четырёх случаев не хватало, чтобы доказать, достаточно ли их и верно ли они поставлены.
Мои таблицы начинались с тех, кого подняли. Для лежащих до подъёма в них не было строки.
К полудню передали, что горку взяли.
Взяли с двух сторон и с тыла, и последними в неё вошли те, кто ночью ходил считать остановки.
К вечеру стало известно про пленных и про орудия, и чисел называли столько, что я перестал их записывать: за эту зиму на нашем фронте таких трофеев не брали, и всякий, кто передавал, прибавлял от себя.
Я записал одно, и записал без всякой радости.
За двое суток на нашем участке вынесли и вывезли сорок девять человек: тридцать одного нынешнего и восемнадцать, подобранных ночью с поля за вчерашнее дело.
На поле, между исходным и проволокой, осталось лежать тринадцать. В германском окопе — семнадцать.
Тридцать человек. Для тринадцати на поле шёл неучтённый срок; сколько он давал каждому, я не знал.
Мороз к ночи взял ещё.
Одинцов вернулся от соседей в темноте, выслушал сводку молча и сказал, глядя не на меня, а на поле:
— Нынче за ночь мы своих потеряем больше, чем нынче за день.
— У вас число есть?
— У меня двадцать лет есть.
Числа у него не было, а прав он был, и я это знал прежде, чем взялся считать: за декабрь мороз испортил в полку сто девять человек против сорока четырёх, испорченных немцем.
Тогда я и сказал ему, чего мне надо.
Не бумаги. Не доклада. Мне надо было двух вещей: часов на всякой партии, которая идёт за ранеными, и позволения спрашивать у ротных фельдшеров время — когда ранен, когда подняли, когда донесли.
Одинцов дослушал и повернул ко мне то самое, что в первый вечер сказал про свою клеёнчатую тетрадь.
— От убитых решение бывает: пополнение. От обмороженных никакого. А от твоего счёта?
В первый вечер мне на это ответить было нечем.
— Люди с волокушами при ротах и тёплое место в полуверсте. Больше ничего.
Он молчал довольно долго.
— Это я могу и сам.
— Знаю. Оттого и говорю вам, а не в армию.
Одинцов посмотрел на поле, где лежали те тринадцать, и сказал, что даст людей с утра.
Я лёг во втором часу и заснул, не досчитав до конца, — со мною такого не случалось с самого Петрограда.
Глава 20
Мороз
Людей Одинцов дал, как обещал, с утра, и волокуши сделали к полудню — восемь штук на батальон, из жердей и палаточного полотна; а к вечеру двадцать шестого полк перевели вперёд, на другой участок взятой полосы, который удержали наши, и всё, что я завёл утром, пришлось заводить заново на новом месте.
