Абиссинец 1890. Том 6 (СИ) - Насоновский Сергей
При сопровождении колонны следили не только за дорогой, но и за высотами, боковыми съездами, местами, где придется сбрасывать скорость. Позади держали резерв, способный при необходимости прикрыть тыл.
То, чему нас учили Кречет, Хоперец и дядька, складывалось в общую картину. Я видел, почему нельзя скучиваться, отчего один наблюдатель не должен смотреть во все стороны разом, зачем еще до начала операции готовить путь отхода. Одно правило тянуло за собой другое. Все они были писаны кровью на войнах будущего.
Если на посту заметили опасность, но не успели предупредить соседей, то задача провалена. Если перекрыли дорогу, но оставили не просматриваемый овраг, противник может скрыться без особых потерь. Направишь все силы вперед, и первый неожиданный удар оставит отряд без резерва.
В ушах заговорили голоса из маленькой гарнитуры, прижатой к уху: позывные, короткие доклады, координаты. Добрецов смотрел то на карту, то на яркий экран, где его положение отмечалось точкой. Потом перед ним возник снимок земли сверху: дороги, дома, русла рек, тени деревьев. Я не понимал, кто мог подняться так высоко и нарисовать все с такой точностью, но память подсказала: снимок сделан из космоса. Вот масштаб, координатная сетка, нужный поворот.
Я знал назначение вещей, которых в моем мире не существовало, и все равно поражался. Маленькая коробка определяла место на земле без компаса. Голос боевого товарища звучал в ухе за десятки верст. Карта менялась от прикосновения пальцев и прокладывала дорогу. Для Добрецова это были обычные инструменты, для меня настоящие чудеса.
Земля вдруг провалилась вниз.
Теперь я сидел у открытой двери вертолета. Удары лопастей сотрясали воздух, ремни врезались в плечи, внизу двигалась колонна. С высоты все было видно, как на ладони: дорогу, крыши домов, крохотные машины.
Потом самолет. Тяжелая машина разбежалась по взлетной полосе и поднялась в воздух. Я понимал, что происходит и как пилот ведет этот воздушный корабль. Одновременно голова отказывалась принять, что такая груда железа вообще способна лететь. Восторг Громова и спокойствие Добрецова жили рядом, не смешиваясь.
Следующий провал, и я оказался в учебном классе. Белый манекен лежал на полу, рядом была раскрыта медицинская сумка. Руки искали источник кровотечения, затягивали жгут, накладывали повязку, проверяли дыхание. Потом вместо манекена появился настоящий человек. Кровь быстро пропитывала одежду, кто-то докладывал о раненых. Одного уносили первым, второй мог ждать, третьего уже нельзя было спасти.
Перед глазами возникла рана в груди. Герметичная повязка, игла, трубка, емкость ниже раны. Воздух и кровь должны выйти, но не вернуться назад. Все сложилось так ясно, что я снова почувствовал под пальцами гладкую бамбуковую трубку, липкую кровь Ильки и слабое шипение.
Вот откуда я мог это знать тогда!
Семену сказал, что подсмотрел у какого-то лекаря. На самом деле Добрецов много раз отрабатывал помощь при такой ране, и в тот день его память помогла спасти Ильку.
На миг захотелось вырваться и вернуться к вязу. Ремень на поясе натянулся, а бубен где-то далеко забил еще чаще. Поток понес меня дальше.
Я оказался на пыльной африканской дороге. Колонна машин, настороженные лица за стеклами. Потом ночной город, подъем по тесному лестничному пролету, взламываем дверь.
Обыск, чужая речь, долгое наблюдение из душной комнаты. Короткая перестрелка, раненый товарищ, которого мы с Лисом вытащили-таки на себе. Пустыня, вертолетная площадка, красные огни в темноте. Опять карта, сменяются имена и новые позывные.
Годы службы Добрецова складывались в моей памяти рваными фрагментами. Я не всегда понимал, в какой стране он находится и кто отдает ему приказы, но в каждом обрывке действий Андрея чувствовалась выучка. Он много лет служил своей стране, потом продолжал воевать в ЧВК.
Добрецов водил колонны, вел переговоры с местными начальниками, вывозил раненых. И это была лишь часть его работы.
В этом потоке я пытался разглядеть хоть что-то личное: лицо матери, дом, любимую женщину, друзей вне службы. Но ничего, кроме войны, не нашел.
Может быть, Пасса открыл только ту часть памяти, в которой Андрей Добрецов был воином, а остальная его жизнь пока оставалась для меня закрыта?
Картинки вдруг замелькали быстрее. Горячий металл автомата, лопасти вертолета, чужой крик, белые линии на карте, кровь на руках. Я уже не успевал различать, где он, где я и кому принадлежат эти руки. Попытался назвать свое имя, но голос утонул в вертолетном грохоте.
И тогда появилась дорога, которую я уже видел раньше. Знакомая жара, серые скалы по сторонам. Машина тряслась на горном серпантине, впереди тянулась колонна. В руках лежал автомат, в ухе раздался голос:
— АД, как слышишь меня? Глянь верхотуру на одиннадцать. Не нравится мне там…
На склоне мелькнула фигура. Добрецов уже прикидывал расстояние и собирался остановить колонну, когда передняя машина подорвалась на мине. С флангов ударил автоматический огонь, в старом автобусе закричали женщины. В наушнике заорали.
Этот момент я видел уже второй раз. Впервые он открылся мне в Сагалло, когда меня на стене форта накрыло осколками после французского залпа.
Тогда короткое видение показалось кошмаром умирающего человека. Теперь за ним стояли годы службы, сотни дорог и людей, целая чужая жизнь. Уже больше года память этого человека жила во мне, рядом с моей собственной. Где заканчивался Добрецов и начинался я, до конца не понимаю.
Белая вспышка разорвала картину. Я рванулся, не понимая, в каком теле нахожусь и куда падаю. Ремень впился в пояс, кто-то тянул меня назад. Но дорога, огонь и крики не отпускали. Впервые мне стало по-настоящему страшно, что из этого потока я не выберусь.
И тут бубен Пассы замолчал.
Я лежал на снегу возле корней, хватая ртом ледяной воздух. Все тело тряслось. Огонь почти погас, луна ушла за край распадка. Пасса сидел напротив и обеими руками удерживал ремень.
Рядом лежал мой «Ли-Метфорд». Я посмотрел на него и несколько мгновений не мог понять, что с оружием не так. Слишком длинный ствол, деревянное ложе, маленький магазин. Правая рука искала другую рукоять, большой палец пытался переключить оружие на автоматический огонь.
Вскоре я понял, что нахожусь в своем теле и времени. Это моя английская винтовка, зимний гасян, февраль 1890 года.
Пасса подался ближе.
— Кто ты?
— Андрей.
Я заставил себя посмотреть старку в глаза.
— Громов.
— Где твой дом?
Ответ пришел не сразу: перед глазами еще мелькали горящие машины на африканской дороге.
— В Лончаково.
Только тогда Пасса ослабил ремень. Дал мне воды, набросил на плечи меховую полость и дождался, пока мои зубы перестанут стучать.
— Что ты со мной сделал? — спросил я.
— Пробудил то, что давно просилось наружу.
— Теперь я это буду знать?
— Ты и до этого знал.
— Тогда что изменилось?
Старик долго грел ладони над углями.
— Раньше знания сами находили тебя, когда рядом была смерть. Теперь ты увидел, где они лежат, и знаешь начало пути. Когда понадобится, сможешь пойти туда уже сам.
Я попытался вспомнить карту на ярком экране, название какого-то оружия, команды по рации. Одно всплывало легко, другое размывалось, стоило за него потянуться. Вся чужая память разом не открылась. Зато теперь я чувствовал связи между отдельными знаниями, словно в темном коридоре зажгли свет: двери были на месте, оставалось научиться их открывать.
— Не пытайся открыть все сразу, — предупредил старик, словно читая мои мысли. — Береги себя, Андрей.
К гасяну мы вернулись перед рассветом. Илька действительно ждал нас в де Пассы. Увидев меня, вскочил, но дед что-то коротко сказал ему по-гольдски, и побратим не стал расспрашивать. Только налил горячего отвара и помог застегнуть полушубок.
— Домой поедешь?
— Пора, брат. Овсянников меня к полудню ждет.
Беркут нетерпеливо бил копытом. Я вывел его, попрощался с Илькой и Пассой и тронулся домой.
