Фрейлина. Выбор (СИ) - Шатохина Тамара
Шестнадцатилетний Николай и пятнадцатилетний Михаил, уже почти догнавшие брата в росте, требовали его внимания. Им досталось слишком мало его в прошлый его приезд с Ахтырцевым, который по легенде убыл в Крым. И теперь они одолевали Константина бесконечными расспросами о флоте и его новой должности.
И он рассказывал им всем… своей семье: об архитектурных красотах Севастополя (благодаря Лазареву), об уютной южной бухте и кораблях в ней, перечисляя их все поименно. О целебных черных песках и здоровье Максимилиана. О своих планах по постройке паровиков. А также соображениях корабельного проектанта Глазырина, рекомендовавшего ко всему прочему, к претворению в жизнь давнюю идею контр-адмирала Чистякова - строительство малых канонирских лодок. Так называемого «москитного флота» для оборонительных действий на мелководье Финского залива и прибрежной части Балтики. Эти лодки обошлись бы совсем недорого и их также можно строить паровыми. Говорили о Лазареве. О том, что назначение его Морским министром было бы лучшей идеей из всех возможных. И если он только возьмется…
А потом Орлов известил Константина о кончине Юлии Грейг.
И только тогда Костя понял суету последних суток, нескончаемый круговорот лиц вокруг себя, живого общения и новых впечатлений в связи со всем этим. Понял как-то враз и очень внятно – отец прекрасно знал, что он сейчас должен чувствовать, потому что уже пережил подобное.
Это он в свое время принимал доклады бесконечных гонцов – о том, что веревки висельников оборвались, что Пестель никак не дойдет… потом – о способе захоронения. И это он принимал тогда решения – не миловать и засыпать потом тела негашенной известью, сравняв могилу с землей.
Все, что отец чувствовал тогда, утолив свою ненависть, Костя постигал сейчас.
- Ты никогда не смог бы заставить ее сделать это, Кости. Пойми и прими это. Только я мог внушить ей всю серьезность наших с тобой намерений. Только у меня есть право, данное Господом – творить во вверенной им мне стране любой суд. За справедливость или несправедливость его я буду нести ответ перед Ним и никем более. Но в вине ее будь уверен... она есть. И моя есть – позволил процветать безнаказанности и я подпишу… непременно подпишу твой указ. Не казни себя – ты только подтолкнул меня сделать, как должно.
Костя все понимал, кивал, отвечал. А чувство было – на этом жизнь и закончилась. Жизнь в прошлом его понимании – светлая, счастливая, с надеждами и привязанностями. С мечтами и личными планами на нее.
Ольга нашла его на качелях. Теперь он часто уходил туда и качался бездумно, обещая себе вот-вот еще… и вернуться - со Шкурятиным еще не видался и назначение Лазарева надо бы подтолкнуть.
К жизни вернуться.
Сам себя не понимал – кару, выбранную для Юлии Грейг и сейчас он считал справедливой, но вот она свершилась и что-то безвозвратно изменилось в нем самом. Нечаянно он познал вдруг самодержавную власть в полной мере – всю ее силу и тяжесть тоже. Полное ее верховенство и право принятия последних, окончательных решений.
- Кости… прости, если помешаю, - раздалось рядом.
- Ты неспособна помешать мне, Оленька, садись рядом, - подвинулся Костя.
- Не откажусь, разговор у меня к тебе деликатный. Мы долго думали с Анной Алексеевной…
- Здесь замешана еще и Окулова? – усмехнулся Костя.
- Нет… да. Вернее - здесь замешана Таис. Я… здесь у меня твои письма к ней. Не знаю – кто из вас так решил, но решение это безусловно верное, потому что общего меж вами быть не может, - зачастила Ольга.
- Где они? – остановил качели Константин и развернулся всем телом к сестре.
- Вот… держи, - протянула она пачку писем, - Анна Алексеевна хотела сжечь их, но не решилась. Таис…
- Как она сейчас? Говори, говори, Оленька – я должен знать, - будто в горячке шептал Костя, - что она… где сейчас?
- А… родила благополучно – сына. Где? Вероятнее всего… да нет – уверена… она сейчас в Бад-Урахе с сыном. Это было ее решением – отказаться от твоих писем, не вини Анну Алексеевну.
- Мелочи, Оленька! Это уже мелочи, - встал с качелей Костя, чувствуя где-то глубоко в себе сжатую до предела пружину, освободить которую возможно было единственным способом.
Еще через день он «убыл к месту прохождения службы».
- Не смею более отлынивать, отец! – бодро рапортовал он, выказывая настоящее нетерпение.
- Да ты никак «копытом бьешь» по службе! Рад, похвально, похвально… - довольно отметил тот – сын ожил наконец. В нем снова пробудился интерес к жизни. Да он горел ею!
- Ступай тогда. Удерживать не имею права.
Костя спешил, так спешил! Проклятая пружина давила изнутри, не давая покоя. Он почти перестал спать, чувствуя непреодолимое стремление и предвкушение единственного счастья, еще доступного для него.
Он не имел на него права, потому что был опасен сейчас. Семья Грейг еще неизвестно как себя поведет… станут ли молчать братья Штиглиц – неизвестно. Да и указ этот… сколько еще недовольных он породит?
Все это понимая, тем не менее он собирался, спешил. И даже того самого Баташева, как лицо сопровождающее, принял хоть и с удивлением, но без особого протеста.
Выехав по Московскому тракту, в Луге остановились, чтобы пересесть на первый же купеческий корабль, направляющийся в любой из балтийских портов. А там уже по проторенному совместно с Шкурятиным пути. Но не тут-то было – «балтийских» купцов в Луге не наблюдалось.
Сидеть на месте и терпеливо ожидать было смерти подобно.
Опять свернули на тракт и помчались к Москве. А дальше будто ворожил кто – слетело колесо в экипаже… уже возле Москвы внезапно слег с жестокой кишечной простудой Баташев. Выглядел при этом крайне болезненно и жалко донельзя – кудри провисли, пропитавшись потом, бледность вытеснила со щек задорный румянец… Внешний лоск исчез, странным образом примиряя Константина с личностью этого человека. Сейчас он чувствовал только ответственность за него и беспокойство.
Посчитав недомогание офицера проявлением холеры, лекарь требовал изолировать больного и здесь Константину пришлось уступить. Пару недель они провели в отдельном домике в Клину, благо тот и процветал всегда за счет постоев.
Холера не подтвердилась.
Как только Баташев встал на ноги, отказавшись возвращаться в столицу, выехали дальше. Возле Варшавы в составе дорожного поезда из пяти экипажей подверглись ночному нападению разбойничьей шайки. Тогда Константин впервые испытал в деле револьвер Кольта. Отбиться отбились, но и объясняться с местными властями пришлось, что опять потребовало времени.
Дорога уже казалась нескончаемой в принципе.
Константин то зло юморил по этому поводу, то мрачно умолкал на несколько дней, раздражаясь на все подряд. Но путь в Вюртемберг продолжался - то, что вело его, было на порядок сильнее всех существующих в мире препятствий.
В Бад-Урах прибыли ближе к обеду. Сразу сняли там дом. Вымывшись с дороги и переодевшись в свежее штатское платье, Костя оставил там Баташева одного.
- Обустраивайтесь здесь, а я отлучусь по делам. Прошу не искать без особой надобности.
- Понял вас, Константин Николаевич, - будто даже обрадовался будущему отдыху офицер.
Найти дом, который снимала Таис, оказалось несложно.
Внизу горного склона, густо поросшего темным ельником, нашлось три дома, похожих по описанию. Но Костя определился быстро, услышав голос. Ее голос…
Решительно направляясь на его звук, он не чувствовал себя трепетно влюбленным, как раньше. Измученное долгим ожиданием тело сотрясала нетерпеливая дрожь. Дыхание сбилось, воздух вырывался из груди тяжело и громко, почти со стоном - его недоставало. Сердце гулко содрогалось в грудине. Внизу живота быстро нарастало болезненное напряжение.
Константин понимал, что происходит, но прекратить это в себе был уже неспособен. Старательно запираемое до этих пор желание вдруг перестало поддаваться контролю разума. Казалось, все, что он сдерживал в себе все эти месяцы, что пережил… все это внезапно собралось вместе и жарко вспыхнуло в нем, перегорая и скручивая тело сладкой болью, мучительной потребностью. Бороться с этим оказалось просто невозможно…
