ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
— Трах-тарарах, — сказал Блинчук. — Отставить. Не трах-тарарах, а мать-перемать. Да кто он такой?!
Набис пожал плечами.
— Он местный житель. Я его помню по до Беды. Он был врачом в госпитале.
— Военврач? — после паузы спросил майор Коростылёв.
— В форме я его не видел, — ответил Набис. — В халате видел.
Полковник и майор уставились друг на друга. Майор поправил автомат на коленях. То, что майор взял на выход АК-47, Набис тоже отметил. Не генеральский «укорот», как полковник, не модные «винторезы», как прапорщики из высшего общества, а настоящий 47-й, автомат для инопланетян. Очень интересный скурмач майор Коростылёв. Спиной не поворачиваться.
Умытый влажный рвотный прапорщик вернулся к машине и взялся за пол кузова, глядя на начальство снизу вверх.
— Так кто он непосредственно сейчас? — спросил полковник. — Он опасен?
— Очень, — сказал Набис. — Он живёт внутри Беды. Там все опасны. Там и я опасен, а уж вы насколько опасны, я даже не могу вообразить.
— Ты это, что, разведчик, — сказал Шульцев авторитетно, — хорош тут тьму нагонять. Верно, Сергей Борисович?
— Помолчи, Шульцев, — сказал полковник задумчиво. — И оружие никогда не оставляй.
— Виноват! — воскликнул Шульцев, вскочил в кузов, подхватил свою винтовку, уселся и, несколько изогнув стройный стан под бронежилетом, принялся выглядеть насколько мог молодцевато.
— Товарищ прапорщик, свою рвоту надо убрать, — сказал Набис. (Шульцев вызверился на него, как прапорщик на солдата.) — За туалетом есть швабра и бочка с водой. Специально для этих целей.
— Я не понял! — сказал Шульцев.
— Так заведено, — сказал Набис. — Необходимость. Внутренний порядок. Прячь своё дерьмо от Зоны. Дерьмо в Зоне и укусить может.
— Товарищ полковник! — обратился Шульцев к товарищу полковнику как к отцу родному.
Блинчук резко почесал бритую макушку и посмотрел в сторону Земли. Вот сейчас Чингачгук и заметит, что у него свинтили вышку, подумал Набис. Самый подходящий момент. И начнётся скандал хором. И в самый разгар возникших на почве личной неприязни неуставных отношений подойдёт Папаша с Яночкой. Но как он вообще не замечает, что мы из осени попали в лето?!
— Как вас по имени, товарищ проводник? — спросил полковник. — Я слыхал… Набис?
— Это кличка. Здесь принято.
— Кличка. Хорошо. Так как же?
Сейчас я назовусь, и Шульцев скажет «Да пошёл ты на хер, Сергей!» И я его убью. И уйду жить к Папаше. И буду жить быстро и долго.
— Хорошо, не хотите — не надо, — сказал Блинчук, по итогам молчания Набиса что-то решив. — Шульцев, прибери за собой. Потом разберёмся, что здесь устав, а что подъёбка. Бегом.
— Есть, — сказал мертвец Шульцев, тоже сделав себе какую-то зарубку на памяти.
— Если Папаша показался, — сказал Набис как ни в чём не бывало, — это значит, товарищ полковник, что ему нужно поговорить.
— Он что же, прямо вот так непосредственно мне показался? — спросил Блинчук недобро. — Что вы мне, товарищ проводник, вкручиваете сказки? Откуда ему про лично меня знать? И он что, сторона переговоров? Народный депутат? Но какой народности?
— В Зоне все расчёты по результату, — сказал Набис. — А результат налицо. Папаша вам показался. Вы выехали. «Приветствие» на «нейтралке» для новичков обязательно. Это полчаса на Стояке минимум, а обычно час. (Стояк — вот эта площадка.) И есть время на вас посмотреть, есть время к вам прицениться. — Тут он помолчал, присматриваясь к чему-то вдали. — А что новый комендант назначен и прибывает сегодня, это знают все, товарищ полковник. Недели две как.
Подошёл с Шульцев с «машкой» наперевес, как смерть с косой. С тряпки капало. Шлёпнул тряпку на свою лужицу, стал, воротя морду и так, и эдак, растирать жижу по бетону.
— Да Глызин же, где ты?! — заорал полковник. Опять — заорал. Смертник.
Выскочил Глызин из сортира, ловко сманеврировав стволом винтовки в дверном проёме.
— А ему за собой убрать не надо? — спросил Шульцев у Набиса.
— Ему — нет, — ответил Набис, и этот ответ разозлил Шульцева навсегда. Но вмешался Коростылёв.
— Прапорщик Шульцев!
— Я! — автоматически воскликнул Шульцев.
— Отставить херню! — очень громко, оглушительно, ясный колокольчиковый голосок двухлетней девочки произнёс то, что намеревался майор сказать прапорщику.
И вот полковник, Коростылёв и прапорщики, — двое вскочив в кузове, один резко обернувшись с шваброй, так что с неё веером плеснуло в пространство, и один припав рядом с задним колесом на колено и выставив в сторону голоса винтовку — одновременно увидели Папашу.
(Набис заметил его минуты три назад, как раз во время произнесения фразы «Есть время прицениться», а Харон (наверняка) ещё раньше.)
Если бы описываемый момент описывал не я, Жарковский, а в местной газете «Звезда» корреспондент Клювкин, то выглядело бы это так.
Мужественное фото анфас «взгляд вдаль» на четверть полосы.
Заголовок «ЧЕЛОВЕК НА СВОЁМ МЕСТЕ».
Текст: «Сорокашестилетний полковник пограничник Блинчук Сергей Борисович повидал за время своей службы многое. Видел он и гибель товарищей, будучи начальником заставы на афганской границе в конце семидесятых, видел он горе и беды людей во время своей нелёгкой службы в районе ликвидации последствий Чернобыльской аварии. Пережитое закалило волю Сергея Борисовича, его подчинённые и сослуживцы в один голос говорят о его способности не терять головы в самые острые моменты. Академик Велихов тепло отзывался о нём. Одной из первых кандидатур на постоянную должность военного коменданта особого карантинного округа «Капустин» был Сергей Борисович, и его назначение было утверждено на совместном заседании Правительства и Комиссии по ликвидации последствий метеоритной атаки в Астраханской области единогласно.
Но тут он охренел».
Это было бы хлёстко, по-перестроечному, в духе нового времени, типа новым веяниям — неизбитые типа слова, и престарелая главная редактор «Звезды» Мартышева, скрипя дёснами, пропустила бы это в печать, а потом мучилась бы, ожидая в ночи уничтожающего звонка сверху, и сама звонила бы с утра в типографию, мучила бы корректоров весь следующий день… Но Клювкин, как обычно, оказался бы неправ. После Чернобыля Блинчук ни от чего не мог охренеть до степени принятия опрометчивого решения дважды за день.
— Глызин, отставить огонь! — рявкнул он.
Шоссе (если считать по левому берегу Волги) Волжский — Астрахань (примерно два с половиной ряда шириной, асфальт от средне-плохого до почти-хорошего, невнятные обочины с глубокими кюветами, хорошая советская дорога союзного значения) проходит примерно параллельно рукаву Волги Ахтубе и рассекает секретный город Капустин (почтовый адрес «Ленинск-1» до недавнего времени) и прилежащее древнее село Капустино пополам. Если ехать от Волжского, по левую руку будет собственно город, означенное Волгоградское КПП (метрах в пятидесяти-семидесяти от шоссе через блёклый, хорошо простреливаемый пустырь), дальше шоссе вгрызается в частный сектор, раз-два, 85-й километр, и ты на широком русском оперативном просторе, и впереди у тебя воля, Каспий, Персия, резня без ограничений, жемчуга и загадочные княжны телегами и челнами. Между КПП и внешней улицей Капустина (Энтузиастов) два забора: первый у собственно КПП, колючка на бетонных столбах, быстро, впрочем, сходящая на нет, — и забор из бетонных плит у собственно Энтузиастов тянется вдоль пятиэтажек и парка Комсомольцев до северо-восточного угла города. Год назад, во время эвакуации (панического бегства) населения прочь из сверкающего, горящего, взрывающегося в ночи Капустина, этот забор во многих местах был разрушен. Его таранили и автобусами, и бортовыми, и личными «жигулями», и даже один смелый БТР проломил и обрушил на задах госпиталя довольно длинный кусок этого забора, сразу после этого утонув в асфальте на ближайшем перекрёстке. У Волгоградского КПП расстояние между внешним ограждением из проволоки и бетонным забором минимально, два десятка метров, здесь был главный поток беженцев, и в рабочем состоянии, то есть стоя вертикально, сохранилась единственная бетонная секция — составляющая как бы часть периметра Стояка. Из-за неё-то, буквально в нескольких шагов от «шишиги», и выступил перед ними Папаша. Явился, возник, персонажем телефокуса Дэвида Копперфилда, американского Кио, тиражируемого до и после полуночи первым каналом ЦТ. Словно бы Папаша сидел там с ночи, подгадывая момент наиболее эффектный для «абракадабры» и «вуаля». Невозможно было поверить, что он, такой, каков он был, мог как-то иначе подобраться к группе Блинчука, пусть даже поражённой поносом, желудочной коликой и диплопией. Тем более что, истоптавший Собачью Дугу «нейтралки» очень подробно, Набис знал доподлинно: поблизости от Стояка нет ни единого, даже самого бросового, даже протёртого воздушного зеркала. Никак тут не спрячешься. Фокус-покус.
