ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
Гений капризничал до последнего, до Гаваев.
Сначала общество решило, что мастак Генагульчин разводит Блинчука на череду «полян»: задача‑то ставилась неподъёмная, вроде прогулки в заколдованный район «семнадцатой», или посещения обиталища Фаланги в гаражном кооперативе «Ахтуба» под «Бёрнволлом» [97], или и вовсе вроде рывка к смертельной «двадцать девятой площадке» у Эльтона. Гений, старожил с историей и понятием, общество держал и в ироническом тонусе и сытым, для̀ череду замечательных застолий: собутыльником Блинчук был фантастическим, ни одна пьянка с ним не проходила скучно, и собственных денег на стол он бросал пойлом и закусью не экономя, добивая при потребности казёнными, наливая каждому приглашённому Гением всяку. Только на Гавайях Гений позволил себе сломаться: до них ведь нужно было Блинчука ещё довести, чтобы дозрел, но не лопнул. Гению это удалось. Он слетал в спецсанаторий, скупнулся, загорел, привёз каких‑то раковин целый чемодан [98]. Беженск и мысленно аплодировал ему, и просто аплодировал, и вдруг стало известно, что Гений провесить КЦ подписался.
В Зону по приказу не выходят, но уж раз вышел, значит, вышел. Общество поморщилось, но было оно сыто, и рейтинг у Гения был гениальный, и трек был статусный, общество юмористическое настроение изменило знак на «интересно, посмотрим», и только. Ну ещё «жаль, если это последний выход». Он и был таковым, но только Гений знал это.
Он взял у комендатуры стопроцентную предоплату, отправил деньги родителям и начал подготовку.
Ведомым‑обсервантом на последний свой выход он пригласил набирающего хороший рейтинг [99] трекера Джаляпа из артели Шухарта (дав Толику пять тысяч долларов за беспокойство). В бампера из шеренги блинчуковских добровольцев вышли военспецы Полуяров и Манухин, ходилы не блестящие, но и не без опыта.
Снарядились и выехали из Беженска тремя казёнными хаммерами душным вечером 21 июля 1993 года.
Разбили базок, переночевали у костра. Гений спал хорошо, остальные трепались у костра, внутренне готовясь. Разбудил Гения звук собственного имени: перед рассветом разговор у костра зашёл о нём.
Вышли. Неторопливо потянули совершенно оригинальный трек. Тремя днями раньше Блинчук объявил общий запрет на выход. Со всем уважением, человечно по городскому матюгальнику попросил бедован не хамить. Раз речь шла о Гении, то решено было уважить главного скурмача, поспособствовать, остаться по домам. И, нелишне повторить, всем было интересно, возьмёт ли Гений КЦ, или всё. Недоступность прямого хода вглубь Зоны с юга, через прилично изученный жилмассив, всех давно бесила, обходные восточные и северные пути были и объективно и субъективно длинны, и опасны.
Трек Гению нужно было тянуть по ерику Ближнему, бывшей Терновой балке, по правому берегу этого, обвалившегося от старости, длиннющего оврага. Начиная от самой от Волгоградской области. Нет, серьёзно, выходной базок Гена оборудовал аж в Волгоградской области, в километре от «нейтралки», у расселённого села Тунина (прозванного бедованами «Татуином»), у запруды.
Провожающие (от Блинчука поехал сам Коростылёв, от бедован сам Шухарт, и за компанию начальник казахской канцелярии комендатуры Жетес Уразаев, подполковник) и выходные ходилы, узнав, откуда и как Гений намерен идти, обалдели. Двадцать один километр объективный в одну сторону только по карте трек! До Пяти Углов, элементарно достижимых с других точек выхода, провешенных‑прохоженных, восемнадцать с половиной! Зачем? Почему? Что за чушь?
Джаляп чуть было не обиделся, вообразив, что Гена всего‑навсего продолжает дурить Блинчука. Но Гена объяснил им всем, что свою чуйку знает досконально, держит под хвостом и в сухости, хоть и треплетесь вы все, что дело не в чуйке, а что у Гены какие‑то то ли с Дуновением, то ли не с Дуновением духовные контакты третьей степени, а то ли вообще Папаша ему, Гене, карты тайного знания рисует радугами на воздухе; в общем, кто ответит, тот и объяснит... Ребятам из «Двух труб» Гений что‑то вроде бы говорил накануне мельком, что‑то про воду толковал, что по воде ходить надо, заранее, с Земли зайдя, а Ближний по‑над городом единый такой вариант и есть... На «едином варианте», согласно легенде, Гений опомнился, оборвал себя, залил откровение пивом, и мертвец Петрович, заслушавшийся, крякнул с досады, а спаситель Петровича Вадик‑Фенимор пожал плечами, да и отвернулся безразлично‑лояльно, уставился в телевизор, где «кинопанорамного» Высоцкого прилюдно пытал абстинентный синдром [100]... Не делятся трекеры картами или планами, грех смертный перед Матушкой и мошной, и нельзя настаивать...
В общем, Гена лишь глянул в душу Джаляпу сквозь костёр, и поверил ему Джаляп, а военспецам деваться некуда было, а провожающие и должны были помалкивать, и они помалкивали.
Вышли с солнышком, протянули до «нейтралки», на «нейтралке» пересидели «приветствие», одинаковое у всех четверых, так уж сложилось. Очухались, прополоскали рты, пересекли «нейтралку» (всё это – не удаляясь от ерика, от воды, вода – это очень важно, ведомые, сказал Гений на входе выхода) – и вошли в Беду.
Трек по Ближнему – единственный известный тогда трек в командный центр, в прилегающие окрестности и к траверсу на Второй Эпицентр – известен теперь именно как «трек гения», но никто не помнит и не знает, кто был тот гений. Большая часть дороги проходит буквально в шагах от всем известных треков «Калоша» и «Д‑3», но перейти с них на него нельзя. Взять трек возможно лишь от самого начала, от Татуина, от превратившегося в рабочую достопримечательность базка [101]. «Трек гения» – первый в истории «ритуал», а применить его в следующий раз на другом маршруте смогли только через семь лет. И вот здесь следует открыть, что трек свой гениальный последний, сам Геннадий «Гений» не завершил, протянув по нему 13 километров 51 метр до своей гибели в 27 часов 10 минут по московскому времени 30 декабря 1988 года. В гении был записан Джаляп.
Шли нормальным гуськом по правому берегу. Нейтралку и первые километры по степи на юго‑восток, к городу выпали между заброшенной ещё в семидесятых микроточкой забытого назначения и улицей Нильского, выдающейся из города строго вертикально и ведущей в дачное товарищество «Родник». Вместе с ериком свернули на восток. Кромкой жилмассива пошли параллельно и в виду Бродвея.
Ерик постепенно мелел и сох. После старого военного кладбища даже луж не осталось, камыши да грязь, но воздух над канаво‑овражком оставался влажный, хорошо ощущаемый, шли, как в тоннеле, упруго, зряче, даже бамперы довольно уверенно себя двигали, работая в авангарде. И вообще участники уже оценили надёжность ведущего, манеру прохождения трека, о чём Джаляп не преминул шепнуть ему во время какого‑то перекура: «Идём такие, джаляп‑джаляп, как в цирке, сверхфайно делаешь, Гена!»
За насыпью мостика в третий раз за утро поменялись местами: бампером вышел Джаляп с марлевой осьминожкой «рисок» на отставленной левой руке, за ним топтал военспец лейтенант Полуяров Леонид с РПК наизготовку (до кладбища мелкой злой «мехни» с пустыря огрызалось на группу довольно много, и даже стеклянной «мехни» было замечено несколько пригоршней в траве), за Полуяровым шагал на пятках, часто поглядывая в «генштабку» в целлофане, сам Гений, и закрывал пока группу старший лейтенант Баталов Андрей. У всех ведомых были колёсные «Golf Bags» с вешками, почти двумя сотнями общим числом (разумеется, «кенгурящий» в авангарде ведомый передавал свою сумку Гению). Снаряжены в остальном все были одинаково, хорошие каски, прочные летние оранжевые робы, прыжковые ботинки. Противогазы с двадцатиминутным кислородом, «реморализаторы» – РПК, два «сорок седьмых», у всех ТТ. Воды по три литра, еда «сникерсами» и козинаками. Чистые по локоть руки, открытые уши. Никакой оптики, никакого золота. Негорючие блокноты, карандаши. Маркеры для вешек. Мелочёвка. Стропорезы. Гайки разновесные, достат.кол. Марля, шёлк, ситец в полосках. Шагомеры «Заря».
