Преступление по Достоевскому (СИ) - Рудианова Анна

— Вы проповедник?

— Я? Ни в коем разе. Но я буду веровать в Бога. Я теперь понимаю, что только в этом спасение и душ и умов наших, затем, лишь чтобы мы новый мир могли принести нашим потомкам.

Говорил он странно, медленно, неторопливо. Я бы за это время успела три речи толкнуть. Но я такие длинные тирады только для сторис записывала и то кусками. А это ещё так витиевато выражался.

— Прогрессом двигает лень и человек, а не бог и трудолюбие. Любили бы наши предки трудиться, до сих пор бы руками стирали. — Я нахмурилась.

— Труд сделал из обезьяны человека. Я ведь вам помочь хочу, я знаю вашу историю. И мне вас очень жаль.

— Так помогите, выпустите меня отсюда.

— Неведом нам замысел Божий, вам надо следовать вашему пути. Вам указующий перст нужен.

— Врач мне нужен, — прервала я полемику, села на деревянную длинную скамью, которая скрипнула по мной жалобно и печально. — И туалет.

— Да, да, сию минуту, туалет, если запамятовали, на улице, — заметался парень, задел плечом дверной косяк и убежал.

Я вздохнула и размяла руки. Глаза закрывались, кровать, даже странная с пуховым платком и цветастым одеялом манила к себе. Но я быстро умылась в маленькой комнатке, похожей на шкаф с дыркой в полу. Кувшина хватило только на лицо и руки. А потом я осмотрела себя в маленькое, круглое зеркальце и совсем поникла.

Я не знаю, как они это сделали. Лицо вроде было моё, и в то же время такое уродливое, словно меня через мясорубку прокрутили, а потом в формате Пикассо собрали с закрытыми глазами. Кожа болезненно-белая, жиденькие тёмные волосы стянуты на затылке в мятый, распушившийся пучок. Худая и костлявая, на шее видны вены, а на лбу чётко обозначились три глубокие морщинки.

И как меня так загримировали? Или это последствия падения? Я плеснула себе в лицо воды. Не помогло. Жуткая тётка из зеркала не исчезла.

Надо думать о другом! О чём? Надо проверить камеры.

Я ринулась осматривать углы, потолок, закутки и тайники. Это лучше, чем плакать по своим наращённым ресничкам, бровкам и маникюру. Но вот губы свои мне было безумно жаль, я в них не один угол ботокса вложила, так что работала я с удвоенным рвением.

Всем отомщу, гадам!

В результате я нашла:

— странную большую бумагу, похожую на деньгу;

— дохлую крысу;

— две хлебные корки и половинку засохшего огурца.

И ни одного жучка или камеры.

Эти люди слишком хорошо подготовились.

Кто в наше время строит дома без батарей, туалет в деревянном сарае на улице? Окна мелкие, размером с лист А четыре, отопления нет, света нет, электричества нет, под ногами сено. Что за кринж?

— Вот она! Пожалуйте, доктор Френцель. — Дверь открылась, пропуская мужчину в котелке и чёрном костюме века этак восемнадцатого.

Выглядел он не как доктор, а как реконструктор. А размер игл и грязь под ногтями выдавали в нём ветеринара. Он не разулся, только снял чёрное пальто и бросил в угол на большой сундук.

3.

3.

Сознание отрицает факты, которые не укладываются в мировоззрение человека, даже самые очевидные.

#МариСильноПопала

Первым порывом было убежать. Где-то же должен быть предел этих декораций. Но сбежать мне не дали.

Пока мы с Иванушкой-дурачком собирали челюсти с пола, я от отвращения, Шатов от смущения, в дверях нарисовался новый мужик и с криком:

— Сестра! — принялся меня обнимать.

Я было обрадовалась, да вонял этот брат как бомж последний, и зуба у него одного не было.

— Не брат ты мне, — отодвинула я от себя жуткого типа. Высокий, кучерявый, большой и страшный. Бр-р-р, с таким братом врагов не надо!

— Тебя два дня не было, сестра! — дыхнул он на меня перегаром.

— И зря вернулась, кажется.

— Я волновался о тебе.

— Ты пьян! Не трогай меня! — Я ударила мужика по рукам.

— Блаженная, — названый брат покрутил пальцем у виска.

И Шатов кивнул, поправляя штаны.

— Я знаю, — сказал, вместо того чтобы защитить меня, и свалил. Вот оно что значило его вещание о терпении! Он просто трус! Оставил девушку с пьяным наедине!

А такой на вид адекватный реконструктор! Вот верь теперь этим мужчинам!

Я как чуяла, что мерзость какая-то случится.

Как только дверь хлопнула, меня ударили по голове. Больно и обидно.

Я закричала, потому что реально больно. Не удивлюсь, если опять кровь пойдёт! Аж зазвенело, и мир покачнулся в рамках убогой комнатухи.

— Ополоумел? — хотелось орать матом, но привычка рилсов понизила градус ругательств до минимума.

— Успокойся уже! Два дня тебя ищу! Ненормальная! Где шлялась? Шлюшничала? — И он опять замахнулся.

Моё тело сжалось, сердце застучало, а ладони намокли.

Я будто всю жизнь боялась этого человека и сейчас не могла ничего сказать. Но мотнула головой и пролепетала, глядя на него снизу вверх.

— Меня чуть не убили. На дороге…

— Да кому ты нужна?

— Это правда! Меня ранили, и нельзя меня больше бить! Я умираю!

— Дура какая, — разразился бранью мужик и пнул длинную скамью у стола ногой. Та с грохотом опрокинулась.

Его красная толстая морда прямо пугала, мужик подкручивал левый ус, как какой-то гусар, и широко улыбался.

— Ты у меня за ум возьмёшься! Перестанешь бродяжничать! — приговаривал он.

А я забилась на кровати в угол, натянула на себя грязное одеяло и всхлипнула. Меня раньше никогда не били. И я совсем растерялась. Да я даже не дралась никогда. Тем более с мужчиной.

— Платье испортили за два рубля. — сетовал мужик, слоняясь по тесной комнатке.

Я следила, как его огромное тело ходит из угла в угол, размахивает ручищами, и тряслась от страха.

Мужик сел и уронил голову на руки, поставленные на локти на столе. Кудрявые редкие волосы липли ко лбу. Рубашка на нём была мятой и грязной.

— Уж, мерзкая баба! У даже в доме нет ничего, и грязь, да кому ты такая нужна? — донёсся до меня его голос.

Это даже нельзя было назвать реалити-шоу. Таких шоу не бывают, за них в тюрьму сажают. Это уже слишком. Я сделала десять глубоких вдохов и медленно сползла с кровати.

Надо уходить отсюда.

Засеменила бесшумно к двери.

— Куда? — закрутился ус.

— Мне бы покушать, — нашлась я, чего соврать. А сердце опять ринулось в безумный стук. Я не просто боялась этого человека, я помирала от страха.

— Вечная попрошайка, — проворчал мужик и сплюнул на пол. — В ящике снедь. — Он махнул на сундук.

Я проверила. Там лежал чёрствый древний хлеб и три яблока. Живот скрутило от их вида.

— А нормальное что-то есть?

— Что?

— Кофе и круассан? Смузи?

— Поплохело тебе? Совсем помешалась. Дура несчастная. Иди в молельню, там покормят.

— Сам иди! И только попробуй меня тронуть! Я на тебя в суд подам!

— Что подашь?

— Заявление в полицию напишу!

— Слово-то какое выучила — «заявление»! Барышня, ей-богу!

— Тебя посадят на месяц!

Мутные глаза мужика, слишком мелкие для его широкого лица, нашли меня и сосредоточились на моей фигуре.

— Коза драная. Сечь тебя надо. Я душу на тебя положил, а она бешеная! — мужик размахнулся неведомо откуда взявшейся плёткой.

И мне прилетело.

Первый удар обжёг мне спину, второй пришёлся по плечу, третий — по ногам, и крик застрял в горле комом. Боль нарастала с каждым взмахом: сначала жгучая, потом глухая, тупая, будто кто-то вколачивал в моё тело тяжёлые гвозди.

4.

4.

Иногда, побег — единственный способ победить.

#МариКринж

Этот изувер меня избил до такой боли, что я потеряла сознание, а когда пришла в себя, его уже не было. В комнате стало темно и тихо. Мой стон показался оглушительно болезненным.

Я потрогала голову и ужаснулась количеству крови. Сердце заколотилось так сильно, что я почувствовала его удары в висках, в горле, в самой ране на голове.

А потом вспомнила, что когда я пришла в себя, на дороге лежала раненая. Меня уже пытались убить. И тоже избили. Это покушение. Меня похитили и теперь издеваются.