Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна
— К столу, к столу, — Липовна потащила из печи чугунок с распаренным месивом внутри. — Гречу на сале протомила. Пока горяченькая надо покушать.
Греча Монах не вдохновила. Пошатываясь, он прошел мимо стола и плюхнулся на лавку. Ноги дрожали. В голове что-то размеренно постукивало.
— Ты бы кашки… — снова завела Липовна, но Монах только поморщился.
— Спасибо. Не хочется. Аппетит русалки забрали.
— Это пройдет… — понимающе покивал мельник. — Ты прежде кашки серки пожуй. Враз все оттянет.
— Мне только серы не хватало для полного счастья.
— А вот погоди! — Епимах Василич мигнул щурку, и дедок сиганул в подпол, с осторожностью поволок оттуда глиняную крынку.
— Там вода… и какие-то кусочки… — Дуня подошла посмотреть, понюхала и объявила радостно. — Пахнет Новым годом!
— Живичкой пахнет. Смолкой сосновой. Живичку в печи с водой протомил, а как всплыла — собрал, промял пока липнуть перестала. В жгутики растянул, на брусочки порезал. Вот тебе и серка.
— Сложный процесс… — Монах решился попробовать кусочек и одобрительно кивнул. Серка по консистенции напоминала жвачку и неожиданно ему понравилась.
— Да что сложного? — подивился мельник. — Была бы живичка. Остальное печка сделает да руки. Ты, главное, запомни — хранить серку нужно в воде, чтобы крошиться не начала. Ну как, оттягивает?
Серка и правда оттянула, и Монах настолько воспрял, что решился попробовать и кашу. В разваренной гречке попадались толстые шматы жирного сала, и после пары ложек Монах сдался. Поблагодарив крысу, сказал, что теперь его очередь удивлять. Эффектным жестом вытащил самобранку, встряхнув, расстелил на столе и попросил:
— Сообрази нам чего-нибудь вкусненького, подруга.
— У меня санитарный день! — отбрил Монаха пронзительный женский голос и, прочихавшись, пожаловался на мокроту да холод. — На дно с собой потащил! Вымочил-выстудил. И вместо бюлетня — еды потребовал, нахал!
Скатерка замолчала лишь после того, как Монах попросил Липовну развесить ее подле печки на просушку.
Сварливая самобранка насмешила мельника и возмутила крысу. Сердито поддернув тканьку, Липовна заявила, что сама попотчует вкусным дорогих гостей.
— Млинами вас угощать стану. Последние яйца на них пустила. А вместо молока — воду взяла. Но ничего — я слово знаю волшебное. Меня млины любят! — взбалтывая тесто деревянной палочкой с рожками на конце, Липовна разворчалась. — Почаровала ты, все ж таки, ведема. А я ведь говорила, чтобы поостереглась! Ну, паутинное полотно от мизгиря убережет. Защита надежная.
Она прервалась и пощипнула себя за сарафан пониже спины.
— Не глазливая вроде. Но примету соблюсти нужно. Тьфу-тьфу-тьфу.
— А по дереву постучать? — Монах с интересом наблюдал за манипуляциями крысы.
— Тебе надо — ты и стучи. Я себе язык защипнула, чтобы дальше дома не ушло .
— Языыык? Эта часть тела у вас так называется?
— Не стрекочи под руку, Монашек! — Липовна еще быстрее завертела мутовкой. — Вы каких млинов хотите — холостых или с припеком? Выбирать особо не из чего. Творога нету. Яиц тоже. Разве что грибы сухие или лук с морквой?
— Путь будут холостые. Как я. — решил за всех Монах. — Но почему млины, а не блины?
— Так намеленные! Из ядрицы. — Епимах Василич удивился его непонятливости. — Мельничка-то постукивает! Вон, первый мешок шелковицы работнички приволокли.
— Хороша мучица! — похвалила Липовна. — Нежна. Духовита! Млины выйдут красные, с солнышком схожие!
— Одно плохо, что кисловаты. Ты медку побольше добавь, не скупись. — щурок нетерпеливо пританцовывал рядом, держа наготове плоскую продолговатую сковородку из глины.
— Кисловаты ему! — возмущенно фыркнула крыса. — Бородой вертеть начал? Привередничать? Забыл, как репу сухую грыз?
— Такое забудешь… — Паисий вздохнул и брякнул сковороду на печь. — Ну, делай как знаешь. А я на мельничку сбегаю. За черту́шками приглядеть.
— Чего на них глядеть? Пашут и пашут, — Епимах Василич поманил щурка к себе. — Ты б в подполе завалы поразобрал. Пойдешь ко мне домовым?
— Да я… — щурок растерянно оглянулся на Липовну. Но та даже хвостом не повела, продолжая нашептывать над тестом.
— Ваша то бывшая хозяйка теперь в богинках. Зачем вам в сиротах оставаться? Дом большой, работы много. Мне помощники нужны.
— Отличное предложение, — одобрил Монах. — А что на это скажет ведемушка?
— Соглашайтесь. — Дуня поглаживала тонкое мягкое полотно паутинной шали и улыбалась. — Здесь вы будете в безопасности. Липовна, ты что молчишь?
— Некогда мне лясы тачать. Млины сами себя не испекут. — проворчала крыса. Но весь ее вид говорил о том, что предложение мельника ей понравилось.
— Значит, порешили? — Епимах Василич жестом фокусника потащил из-за спины старый лапоть и вдруг бросил его щурку с присловьем. — Прими подарок, дедушка-соседушка!
Косички на бороде Паисия взметнулись и обхватили лапоть, а потом щурок пропал. Только из лаптя прогудело довольное: «Хороша соломка, пахуча-а-а!»
— И ты, Липовна, прими от души. — мельник набросил кикиморе на плечи холщевый платочек со скромным кружевцом по краю, и крыса поклонилась в ответ, принимая дар.
— Ловко вы их одомашнили, — восхитился Монах. — Эх, жаль всю березовицу на водяного перевел. Сейчас бы отметили новоселье ребятишек.
— У меня в подполе получше кое-что припасено. — Епимах Василич потер руки и попросил, обратившись к лаптю. — Принеси нам малиновки, Паисий. Закатим пированьице! О прошлом годе лето жаркое выдалось. От него в малиновке и сладость, и крепость.
— С удовольствием выпьем наливочки. Да, ведемушка? — Монах приобнял Дуню, но она передернула плечами, сбрасывая его руку. Светлый образ кумира девичьих грез немного смазался и померк. Дуня была благодарна Монаху за помощь и за шаль, но его фамильярность и шуточки ей не нравились.
За дегустацией наливки и млинов говорили о пустяках. Епимах Василич делился деревенскими байками да сплетнями, Монах, не вдаваясь в детали, рассказывал о своих приключениях и встречах. Липовна все подкладывала на блюдо румяные ноздреватые млины, то и дело шлепая щурка по рукам, чтобы унять его аппетит.
Дуня помалкивала — среди общего веселья ей вдруг сделалось грустно: сначала вспомнились дом и мать, потом Марыська со Звездочкой, пушистая хитрунья Мышуха, добродушный ворчун Поликарп Иваныч и присматривающий за телушкой Хавроний. О матери Дуня совсем не беспокоилась — та наверняка увлечена устройством личной жизни и как обычно думать забыла о неудалой дочери. А вот за помощников переживала — не перессорились ли между собой? Не разбрелись из Замошья кто-куда?
Ночь выдалась тихая, теплая. Лишь изредка доносились из леса протяжные совиные вскрики и негромко пошумливало на мельнице — работа там не прекращалась.
Двойная защита, подновленная нынешним вечером Дуней и мельником, сработала на отлично — возле мельничного подворья не бродили ни упыри, ни другие чуди. Не пытались никого выманить наружу из дома или вломиться внутрь. Мизгирь тоже предпочел затаиться и пока не подавал о себе знаков.
— Будто сердце стучит. Ожила мельница. — Епимах Василич довольно огладил бороду. — К утру народец начнет зерно подвозить. Сорока по деревням новость понесла.
Дуня рассеянно кивнула и поднялась. Потянуло выйти, посидеть на крыльце, поразглядывать звезды. В этом мире они казались Дуне особенными, не такими как дома: большими, яркими, обманчиво-доступными. А после того, как мельник рассказал побасенку о бусах, что снизала из звезд его прабабка, Дуне захотелось попробовать заполучить и себе хотя бы одну. Вдруг здесь это действительно возможно?
— От крыльца не отходи, — предостерег Епимах Василич. — Мало ли кто за кругом отирается.
— Не буду. Просто посижу.
Опасности Дуня не почувствовала, и, осторожно подтолкнув дверь, вышла. Присела на прохладные ступени, прислонившись к перильцам. Слушая плеск воды да негромкий стукоток мельницы, позабыла про звезды — снова потянулась мыслями к ставшему родным Замошью.
