Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна
— Кто она?
— Не надоело притворяться? — рявкнул овертун в ответ. — Развалины чарами оплетены, от всех скрыты. А ты легко их нашла!
— Я не притворяюсь! — возмутилась Дуня. — Меня сюда привел клубок! Ты знаешь об этом!
— Кровь к крови… — овертун смотрел на Дуню исподлобья. — Тебя кровь пропустила. Вы с ней одной крови!
— Одной крови… с ней?..
Дуня вспомнила женскую фигуру, которую видела в зеркале… Вспомнила наставление и о том, что ей нельзя встречаться с прапрапра…
Богинка⁈ Неужели, она заточила здесь овертуна?
— Я привязан к этим развалинам. Брожу возле них. Далеко не могу уйти.
— И как давно привязан?
— Не помню. Не знаю. Сначала пытался считать, потом перестал.
— Но — почему она тебя привязала? Что ты ей сделал?
— Любви моей добивалась. Да разве можно полюбить… такую? — овертун обхватил башку лапами и захрипел. — Как вспоминаю про нее — внутри принимается скрести! И зверь… зверь просыпается! Уходи! Убирайся, пока я…
Он рухнул на четвереньки, заревел так громко и жутко, что русалочьи голоса у озера смолкли.
— Горящей головней ткни ему в ряху! — неожиданно спокойно предложила самобранка.
Но Дуня предпочла иной способ — выставила вперед ладони, представила как от них тянутся крепкие нити, как оплетают изготовившегося к нападению монстра.
— Что ты сделала, ведьма? — овертун задергался, но не смог сбросить невидимые путы.
— Обезопасила себя. — Дуня бесстрашно подошла и положила руку на поросшую шерстью макушку. Жар от ладони передался овертуну и тот вдруг притих, лишь дышал тяжело и прерывисто.
В мыслях его царила сумятица, Дуня не сразу смогла выделить из них нужное ей воспоминание. Когда это все же случилось — увидела черные спутанные волосы, широкую, залитую потом мускулистую спину, грязные холщовые штаны. Человек бил молотом по железной болванке, и та отзывалась глухим колоколом: бамм, бамм, баммм… На крепком запястье взблескивали звенья браслета, и Дуня сразу же его узнала.
Картинка сместилась: появились деревья, а на тропе перед кузнецом — безобразная, закутанная в собственные волосы баба! Под волосами почти не видно было красного длинного платья. Такого же цвета злые глаза скрывались и за свешивающимися на лицо тусклыми седыми прядями.
Баба что-то сказала, кузнец ответил и рассмеялся.
Она подалась к нему, но кузнец с проклятьем отшвырнул ее на кусты…
Картинка опять поплыла, и как вспышка возник последний кадр — все та же богинка, набрасывающая на спящего кузнеца огромную медвежью шкуру…
Этого не может быть!
Ее прапрапра… совсем не такая! Дуня хорошо запомнила приятную женщину из зеркала, поманившую ее к себе. Она была человеком! Человеком! И почти ее копией!
— Человеком ли? — возразил внутренний голос. — Сначала — да, а вот потом… За столько веков произошла ужасная трансформация. Ведающая полностью перевоплотилась в демоницу.
Под рукой заворочалось тяжелое и мягкое, и Дуня поняла, что продолжает стоять, вцепившись овертуну в мех.
— Отпусти… — прошептал он виновато. — Я… я не нападу… клянусь…
— Ох уж эти горячие муЩины! — томно пропела самобранка. — Не стой столбом, Евдокия! Проверь как там рыба да раки!
— Этот браслет надела тебе не богинка… — Дуня легонько коснулась толстого звена. — Это другое… похоже на защиту…
— Защита. От колдунов, от ведьм, от лихих людей… — усмехнулся овертун. — Потому я не до конца обратился в медведя, остался половинчатым уродом…
— И нечего на себя наговаривать! — возмутилась самобранка. — Тоже мне урод. А как Евдокия чаровство снимет, так и вовсе молодцом окажешься!
— Ты снимешь? — синий глаз овертуна смотрел умоляюще. — Ты сможешь, ведьма?
— Я попробую… — пообещала Дуня. — Но для этого мне нужно узнать твое имя.
— Не помню. Ничего не помню! Ни где жил, ни кем был! И как звали! — овертун страдальчески покрутил башкой. — Ты сможешь мне вернуть память, Евдокия?
— Я же сказала, что попробую. Без имени будет трудновато, но уж как есть…
— Когда попробуешь? Может, сейчас?
— Тю, быстрый какой! — укоризненно махнула уголком тканьки скатерка. — Так дела не делаются!
— Сейчас не получится. Я устала. И молока нет. И росу нужно собрать. Раз пообещала — значит, сделаю. Но сначала мне нужно найти Монаха. То есть мизгиря. Где он — там и Монах…
— Здесь его точно нет. И быть не может. Богинка ненавидит колдуна.
— Еще бы! Она стала такой из-за него…
— У вас одна кровь… Потому ты здесь…
— А она, богинка, тоже приходит? — Дуня боялась услышать утвердительный ответ, потому что помнила — им нельзя встречаться.
— По счастью нет. Боится, что разорву. — овертун продолжал разглядывать Дуню, и ей это почему-то нравилось. — У вас одна кровь…
— Да. Она моя прапрапра… От нее пошел наш род. — Дуня не собиралась в этом признаваться, все получилось само собой.
— Праматерь… — овертун согласно склонил башку. — А кто же тогда праотец?
Мизгирь, — едва не выпалила Дуня, но все же смогла удержаться от очередного откровения. Подойдя к затухшему костру, разворошила угли, осторожно потрогала почерневшие теплые сверточки из листьев и объявила, что ужин готов.
Панцири у покрасневших раков растрескались, кожа рыбы вместе с чешуей осталась на листьях лопуха. Мясо получилось очень нежным, сладковатым, хотя немного и отдавало гарью.
Овертун ел сдержанно и с явным удовольствием. Самобранка все время переспрашивала — вкусно ли ему и заливалась довольным хихиканьем.
Дуня ковыряла свой кусок, но мыслями была далеко. Почему-то вспомнился дом. Вечно занятая устройством личного счастья мать. Чтобы она сказала, узнав про основателей их рода? Обрадовалась бы, что в ней течет кровь ведьмы и колдуна? Ужаснулась бы? Или скорее всего — не поверила?
— Какая теперь разница, — вздохнул внутренний голос. — У нее своя жизнь, у тебя своя. Она, наверное, и не вспоминает о тебе.
— Может, и не вспоминает… — Дуня дернула плечом и огляделась.
Интересно, который теперь час?
Голоса русалок давно умолкли, сквозь ветки вверху слабо пробивался бледный свет луны. Казалось, эта ночь не окончится никогда. И она так и будет сидеть рядом с овертуном у прогоревшего костра, ощущая необъяснимое единение с этим незнакомым, обращенным в нечисть, человеком.
Дуня вздохнула, перевела взгляд на лежащие рядом веточку липы с клочком бороды щурка, потом посмотрела на полный чугунок воды. Она помнила, что вода из-под мельничного колеса обладает особенной силой. Но сохранилась ли эта сила сейчас? Когда мельница лежит в развалинах, а от колеса ничего не осталось?
— У тебя есть средство подейственнее воды! — немедленно откликнулся внутренний голос.
Кровь.
— Именно! Почему бы не оживить домовых с ее помощью?
Но тогда они будут связаны со мной!
— И что? Поселишь их в Замошье. В тесноте как говорится да не в обиде. Расширитесь со временем, а кузнец поможет!
Прекрати сейчас же!
— Сама прекрати! Все мысли только вокруг него и крутятся! Тебе о деле думать нужно, а не про всяких овертунов!
— А кого ты больше предпочитаешь? Какую масть? — донесся до Дуни кокетливый голос скатерки — Скажем, брунеток или рыжих? Или, скажем, блондинок? Вот как я?
— Хозяйственных люблю. Неболтливых. — овертун зевнул и растянулся возле костровища. — Давно так вкусно и сытно не ел… теперь бы подремать…
— Все вы мущины одинаковы — желудки набить и дрыхну-уоооть, — разочарованно выдохнула скатерка. — Покемарю и я. Посторожи тут, Евдокия! Слышь меня?
— Слышу. Спокойной ночи, — Дуня погладила нахальную тканьку и снова посмотрела на разложенные на траве вещички.
То, что она осталась в одиночестве было только на руку — Дуня уже решила, что попробует оживить домовых с помощью крови и не хотела, чтобы кто-то еще присутствовал при этом ритуале.
В качестве подложки Дуня использовала обнаруженную в чугунке бересту. Пристроив на ней веточку липы и, перехваченный шнурком, клочок бороды, она подержала над ними ладони, стараясь передать свое тепло, а потом чиркнула себя особенным ногтем по коже и когда проступила кровь — накапала на каждую вещичку ровно по восемь капель по числу оставшихся в Замошье своих помощников плюс две в запасе.
