Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна

Листочек на веточке дрогнул, слегка пошевелился и шнурок, а Дуня уже читала заговор:

— Кикимора Липовна! Паисий щурок!

Кровью вас своей помечаю, к себе жить привечаю!

От порушенного очага, от старого угла,

От глухого беспробудного сна —

В новую избу, в крепкие полати,

На мягкие кровати.

К полному сундуку, к богатому столу,

К новым делам да заботам!

И в придачу к хорошей компании!

Ни на час, ни на день, а на веки вечные!

Слово мое ничем не перешибить,

Меня в этом решении никак не переубедить!

Дуня перевела дух и услышала слабый голос кикиморы.

— Ведемушка… ты ли это? — трясущаяся от старости седая крыса придерживала на груди расползающуюся от ветхости рубаху и подслеповато щурилась на Дуню. — Какой хороший сон…

— Это я, Липовна! И это не сон! — Дуня осторожно обняла тощее тельце.

— Не сон… не сон⁈ — сбоку к ним сунулся растрепанный, путающийся в косичках щурок. — Ведемушка⁈Ты!!! А мельница наша тогось… Без дела простаивает. Как Епимах Василич упокоился, так все в упадок ушло… И мы совсем зачахли без работы…

Он всхлипнул, шумно высморкался в бороду, и Липовна тут же прикрикнула на него, чтобы не разводил сырость.

— Теперь вы будете жить у меня! — Дуня постаралась, чтобы ее голос звучал бодро. — И работа вам найдется! И новые знакомые. Скучать не придется.

— У тебя? — крыса и щурок растерянно переглянулись. — Не получится, ведемушка. Нам в будущее ход заказан.

— А вам и не надо в будущее! Мы с вами сейчас в настоящем! — улыбнулась Дуня. Она кратко пересказала домовым причину своего возвращения на мельницу, не стала скрывать и то, что от бывшего крепкого хозяйства мельника остались сейчас лишь развалины. И позволила Липовне и Паисию выплакаться по прежним добрым временам.

Липовну все трясло от эмоций и холода, и Дуня решила снова разжечь костер. Щурок вызвался принести ветки, а заодно и взглянуть на то, что осталось от мельницы. Он вернулся быстро, печальный и оглушенный произошедшими переменами, и снова Дуне пришлось успокаивать-уговаривать-увещевать.

Их разговоры разбудили самобранку, и скатерка радостно поприветствовала старых знакомых. А узнав, что они отправятся жить к Дуне, разразилась одобрительными возгласами про чудо-баню и про то, что спа и массаж от банника возвращают молодость и бодрость!

На спящего овертуна домовые поглядывали с опаской, и скатерку это очень смешило. Она собралась было к водовику за новой порцией рыбы, но Липовна и Паисий, смущаясь, попросили чая.

— Да где ж его взять в этих местах? — самобранка даже расстроилась.

— В сундучке у меня был припрятан запасец травяного сбору. На черный день. — Паисий покосился в угол, где под ветками скрывался лаз в подпол.

— Так полезь, поищи, — Липовна подтолкнула щурка слабой лапкой. — Помню, я тебе в сундучок мешочек елушника убирала. Мне бы сейчас он очень помог.

— Елушника? Кипрея что-ль? — проявила осведомленность скатерка. — Иван-чай штука хорошая! Убирает детоксикацию. Укрепляет иммунитет и нервную систему! Широко применяется в косметологии и, кстати, очень полезен для мужского здоровья!

Впечатленный ее знаниями, щурок восхищенно присвистнул и решился заглянуть в подпол. Пробыл он там довольно долго, чем-то шебурша и разражаясь печальными вздохами, но сумел таки найти прикопанный в уголке сундучок.

— Вот! В целости да этих времен долежался! Я его закляточкой огородил. От Епимаха Василича приговорочкой. Надеюсь, что внутри все тоже цело!

— Так открывай скорее! — поторопила Липовна.

— Открываю, открываю… — щурок осторожно приподнял крышку и с облегчением продемонстрировал всем лежащие притирку холщовые мешочки.

В одном был травяной сбор, в другом, как и говорила Липовна — высушенные цветы иван-чая. Третий мешочек щурок открывать не стал, сообщив, что там припрятана особенная вещь.

— Какая-такая вещь? — пристала к нему самобранка.

— Лучина. — не выдержал Паисий, с опаской покосившись на Липовну. Но крыса была занята важным — пристроила на горящих ветках чугунок с водой и ссыпала в него травы, чтобы отбить запах болота.

— Хворобоя (зверобоя) добавлю, а к нему — пупавки (ромашки) да рябиновых ягод. Пускай проварятся как след, а потом и до елушничка дело дойдет.

Дуня наблюдала за ней с улыбкой, а сама прислушивалась к разговору Паисия и самобранки. Ей тоже было интересно, что за особенную лучину хранит он в мешочке.

— Лучину… — повторил Паисий со вздохом. — О двух концах! Одним — клады отворяет, другим — усыпальни. Да… Отворяет, но и замыкает тоже. Мы когда хозяина… Епимаха Василича… оставили… то озаботилися, чтобы никто его покой не нарушил, да домовинушку не разорил. Для того и колокольчик навесили. И бессмертника пучочек. И лучиной горящей поводили для надежности, чтобы мизгирек до него не добрался!

Глава 21

— Из лысухи лучина. Из засохшей осины. — Паисий поглаживал особенный мешочек. — Я самолично от полена балонь обрубал, сердцевину на щепы строгал. Жаль, только одну себе оставил. Остальные в уплату пошли.

— За что уплата была? — полюбопытствовала Дуня.

— Дак за помощь. Агаше. За то, что Епимаха Василича при жизни поддерживала и в последний путь снарядить согласилась.

— Агаша — дева-зелейница из Перги. — Липовна принялась помешивать закипающий травяной отвар длинным сучком. — Когда Епимах Василич совсем сдал — она ему настойки приносила. Поше́птывала над ним. А после позаботилась обо всем. И нас с собой взяла — чтобы простились…

— Топор мельника тоже Агаша забрала?

— Топор-то? Нет. Зачем? Топор мы с хозяином положили. Как он повелел. Агаша, может, и хотела забрать, да Епимах Василич говорил, что ей и без топора силы хватает.

— Что за топор? — овертун поскреб лапой в башке и зевнул.

— Мельников топор, батюшка-перевертень. — поклонился ему щурок. — Про него баем.

— Мы можем его позаимствовать на время? Пока будем искать Монаха? — Дуня прикинула, что топор может послужить отличной защитой от мизгиря.

— Дак можно… — щурок переглянулся с крысой. — Запор с усыпальни уберем и достанем. Заодно и проведаем хозяина. Подновим букетик. Да, Липовна?

— Как ты его подновишь, ежели сейчас не время бессмертникам!

— Ты чего вспыхнула угольком? Не подновим — так побренчим колокольчиком. Епимаху Василичу нравилось, как он звонит.

— Да там небось лес — до небес! Времени дюже много миновало. Сохранилось ли место?

— Должно сохраниться! Агаша его отметила! И по пути метки оставила, чтобы по ним можно было туда дойти!

— Отлично! — обрадовалась Дуня. — Отправимся сразу как рассветет.

— Я с вами! — овертун перевернулся на спину, стал смотреть на запутавшийся в ветках тусклый месяц.

— Ты не из кузнецов ли будешь, мил человек? — прищурилась на него Липовна. — Медвежью шкуру тяжело на себе таскать. А кузнецу такое по силам.

— И мельнику по силам! — немедленно встрял щурок. — Епимах Василич выдюжил бы!

— Хозяин-то? Выдюжил. — согласилась Липовна и чуть сдвинула от углей потемневший пахучий отвар.

Пока он остывал — самобранка развлекала всех анекдотами, над которыми похохатывал только щурок. Овертун храпел, Дуня думала о предстоящем походе, Липовна смотрела на тлеющие угли и вспоминала прошлую жизнь.

— Эй, публика! Вы че такие кислые? — скатерка оборвала очередной анекдот на полуслове. — Я бенефисю перед вами без устали. А в ответ — тишина! Где продолжительные аплодисменты? Где одобряющие возгласы? Где крики браво, наконец⁇

— Браво-о-ооо… — тихонечко подхватил щурок. — А что это за браво такое?

— Одобрение моему таланту! Выражение восторга и поклонения! Все! Контора сворачивает дела! Спектакль завершен!

— Спасибо… — поблагодарила вредную тканьку Дуня, но та заявила, что одним «спасибом» не отделаются и потребовала страшилок, чтобы «держать в тонусе нервишки».

— Тебе их в жизни не достает? — поворчала Липовна. — Было время — много я баек знавала. Почти все теперь запамятовала.