Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
Ах, если бы он только раньше догадался, что его интерес к фотографии можно обратить в заработок!..
Сразу по приезде в Ново-Николаевск выяснилось, что особняк материной родни реквизировали – сколько вдруг появилось новых организаций, комитетов, клубов, и каждый надо было разместить непременно в чьем-то особняке. Бездетной вдовой тетке, а с ней – матери, Гарину и сестре пришлось ютиться в крошечном флигеле, и мать с теткой бесконечно сетовали по этому поводу, тратя на ненависть к новому режиму все силы, которые следовало бы пустить на добывание куска хлеба, потому что немногие оставшиеся семейные драгоценности в конце концов оказались проданы. Сам Гарин к большевикам не испытывал ничего. Способность давать хоть какую-то оценку происходящему совершенно атрофировалась у него после того, как осенью восемнадцатого года убили отца – причем так глупо, по ошибке… Отца застрелили, приняв за брата-эсера. И теперь Гарин просто плыл по течению жизни, потерявшей всякое направление, где не было больше ни добра, ни зла, ни бога, ни черта, лишь огромное человеческое море, в котором уже который год подряд бушевала невиданная буря. В идейное противостояние Гарин не особо вникал, оно казалось слишком умозрительным по сравнению с тем, что расстрелами занимались все – и белые, и красные. Отсутствие у Гарина «четкой позиции» весьма раздражало Митю, другого теткиного племянника: он с семнадцатого года подвизался у большевиков, даром что дворянских кровей, впрочем, именно его фигура служила какой-никакой гарантией, что семью Гарина большевики не тронут. Именно Митя не раз толковал Гарину, что «революция была неизбежна», потому что «Россию погубила корыстная власть, не считавшаяся с народом». Гарин безразлично кивал. Причины, почему его жизнь потеряла всякий осмысленный распорядок и разумную направленность – в год революции Гарин как раз собирался поступать в университет – и превратилась в тошнотворную кашу из сиюминутных забот и тяжкой тревоги, его совершенно не интересовали, потому что на день сегодняшний повлиять никак не могли. А в сегодняшнем дне надо было для начала что-то есть и покупать микстуры для снова начавшей кашлять Лизы (нежной, робкой Лизы, за дальнейшую судьбу которой Гарин и мать так боялись)…
В общем, поначалу Гарин промышлял «переводами». Нет, речь шла вовсе не о переводах с немецкого или французского – в сибирском Ново-Николаевске иностранные языки ни за каким бесом никому не сдались. «Переводами» называлась возможность заработать на краюху хлеба, записывая письма или телеграммы для неграмотных, приходящих на почту. Но, опять же, Ново-Николаевск – не Петроград и не Москва, письма тут писали не так чтобы часто. В придачу грянула эпидемия тифа и холеры, и желающих ходить на почту, за редким исключением, не стало совсем; жители старались лишний раз носа из дому не казать. По улицам ездили труповозки, город стремительно вымирал. Как пережили эпидемию – Гарин помнил плохо. Постоянно хотелось есть, именно тогда семья продала самое последнее, что еще можно было продать, включая почти всю мебель из флигеля. Митя помогал, но редко и неохотно – настаивал, что Гарин, его мать и даже Лиза вполне могут влиться в ряды трудящихся и не сидеть нахлебниками.
После эпидемии найти работу стало еще сложнее. Мать, с проклятьями переступив через свои принципы, пошла устраиваться посудомойкой, но не продержалась и дня. Лиза стала совсем прозрачной и слабой настолько, что не могла выйти на улицу, а с нею и тетка, которую скрутил радикулит. Гарин судорожно искал любую возможность достать деньги. В городе расцвели дичайшие суеверия – вроде самозваных лекарей, которые лечили больные зубы, постукивая по ним специальным молоточком и тем самым «изгоняя из зубов червей», причем мерзавцы не стеснялись брать за эту глупость солидную плату. Или гадатели, которые, ловко выведав настроения попавшего в их сети гражданина, предсказывали либо когда во всем мире случится рабоче-крестьянская революция и все станут равными и сказочно богатыми, либо когда на престол вернется царь и наведет порядок (притом что царь был уже почитай что три года как мертв), либо по старинке немудрено пророчили второе пришествие. Были еще натуральные сумасшедшие, которые шатались по городу с лопатами и разрывали дворы усадеб в поисках трупа какого-то царского министра – мол, если его перезахоронить по-божески, под крестом, то в Ново-Николаевске наконец-то закончится голод.
И вот в этакой-то дурнотной атмосфере летом нынешнего, двадцать первого, года Гарин шел на рынок с пустыми карманами, весь аж звенящий от голода, в надежде, что, может, кто-нибудь поставит его хоть мешки грузить (если, конечно, у Гарина достанет на то последних сил) и даст хоть немного хлеба. На рынке с ним заговорил приятный, хорошо одетый господин, узнал, что Гарин из Петрограда, ахал и сочувствовал. У господина было грассирующее петербургское произношение, такое уютное и располагающее, в точности как у отца. Дальше была чайная, где Гарина приветливо встретили двое тоже очень приятных знакомцев грассирующего – все явно «господа», не «товарищи». Гарина угостили пирожками и папиросой, от которой в голове стало будто бы дымно и совсем пьяно, и оттого Гарин не обратил внимания на бегающие глаза «господ», и что одежда у них явно была с чужого плеча, и что хорошо говорить умел только тот, первый. Новые знакомцы пообещали дать Гарину денег, если тот даст что-нибудь в залог и к осени вернет с процентами. И Гарин достал из потайного кармана единственное, что, кроме «Кодака», осталось ему от отца, – золотой перстень-печатку. Это был залог. С какими процентами полагалось вернуть долг – Гарин тогда не очень-то разобрал. Он спешил пригласить врача Лизе, купить ей микстуры, а себе и матери – новые ботинки на замену вконец развалившимся.
Во что его угораздило вляпаться, Гарин понял лишь через несколько дней, когда на том же рынке, сытый и почти счастливый, услышал историю о том, что в Ново-Николаевск вернулась печально знаменитая в здешних местах троица процентщиков, «три Бэ» – Лейба Баграш, Юзек Бжевский и Васька Бугров: Баграш выискивает наивных граждан и заговаривает им зубы, Бугров ведет за ними слежку, а Бжевский, если что, отрезает пальцы тем, кто не вернул долг в указанный срок или вернул не сполна. Гарин почувствовал себя так, будто его изнутри кипятком ошпарили. Он с трудом дошел до дома, от услышанного мутило.
Тем вечером мать снова почему-то завела разговор о продаже фотоаппарата, а заглянувший проведать их Митя полюбопытствовал, что за аппарат и умеет ли кто-нибудь им снимать. Гарин ни о чем не мог думать, кроме как о долге и о том, сколько же процентов ему назначили, а еще об отрезанных пальцах, но все-таки ответил, что он, будучи гимназистом, снимал, причем весьма недурно, и вообще серьезно изучал фотографическое дело, пока «все это» не началось. И вот тут-то Митя предложил Гарину работу фотографом в солидной, растущей и крепнущей ежедневной газете «Советская Сибирь», редакция которой как раз недавно переехала в Ново-Николаевск из Омска и очень нуждалась в фотографах, особенно если у тех имелся собственный аппарат и нужные материалы – все это было в дефиците. Мол, сначала Гарина возьмут на испытательный срок, и если он будет справляться, то зачислят в штат.
Мысленно Гарин проклял себя за то, что не рассказал Мите о «Кодаке» раньше.
И вот теперь он начал работать в газете, и все было бы прекрасно, если бы не треклятая необходимость отдать деньги следившему за ним Бугрову, в конце каждой недели возникавшему у дома, точно призрак, и напоминавшему об общей сумме с учетом процентов – цифра выходила страшная, в редакции столько не платили.
Сколько себя Гарин помнил, он всегда боялся причинять боль. Даже учась в гимназии, он ни разу не сумел ударить никого из задиравших его однокашников. Однако теперь ему порой являлась фантазия о том, как он, вернее кто-то на его месте, режет гнусную троицу процентщиков как свиней, притом что Гарин до дурноты не переносил вида крови. Каждую ночь теперь ему снилось, как он ведет троицу в какой-то сумрачный переулок, и там по очереди вонзает каждому в горло нож, и переулок затапливает море темной крови…
