Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
Разумеется, в реальности это было неосуществимо, хотя бы потому, что Гарин никогда бы не осмелился поднять на кого-то нож, даже если бы фантастическим образом представилась такая возможность.
И, просыпаясь, Гарин всякий раз чувствовал себя таким никчемным и слабым, что едва находил в себе силы подняться с кровати, и мысленно просил кого-то – некую запредельную пустоту, потому что после убийства отца ни в какого Бога он не верил, – просил о силе и удаче, хотя бы на то, чтобы заработать и отдать процентщикам нужную сумму к концу сентября, ведь месяц он уже просрочил и прибавлявшиеся каждый день проценты ощущались как невидимая веревка, что все туже затягивалась на горле. А иногда он – отчасти понарошку, из жалости к себе, а отчасти почти всерьез – просил ту же пустоту, чтобы его жизнь как-нибудь тихо и безболезненно оборвалась во сне, потому что не для такой жизни он оканчивал лучшую петроградскую гимназию, зубрил языки, учился фотографировать – не для прозябания в проклятом Ново-Николаевске, и почему только ему не удалось уговорить мать уехать за границу?
И в такие минуты ему порой чудилось, будто огромная пустота на месте вымышленного христианского Бога усмехается в ответ.
Расталкивая снующих вокруг фотографов, конвоиры повели подсудимого к скамье, стоявшей на выдвинутом в зал помосте. Вообще, зал был скверным: плохо освещенным, длинным, узким, изначально он служил летним кинотеатром, который кое-как переделали под революционный клуб. На сцене под обвисшим нечитаемым лозунгом лицом к публике сидели в торжественном молчании члены трибунала, а публики было столько, что люди толпились в проходах, в зале было нечем дышать. Гарин все старался поймать удачный кадр. Шаг влево, шаг вправо, все внимание – вниз, в призму видоискателя: а там почему-то вообще ничего не было видно, будто фотографический аппарат был сложен и закрыт крышкой – Гарин еще проверил, в порядке ли маленькая линза видоискателя рядом с объективом. В порядке. И все равно – линза будто вовсе не отражала свет, словно кругом стояла глухая полночь.
Тут вдруг подсудимый оказался прямо перед Гариным. Почти лицом к лицу.
Сначала взгляд уперся в потрепанную желтую ткань нелепого одеяния вроде халата. На халате – Георгиевский крест и генеральские погоны. Гарин испуганно посмотрел выше.
Был этот прославившийся, как писали газеты, «первобытной жестокости деяниями» белогвардейский генерал всего лет на десять старше двадцатитрехлетнего Гарина. Довольно высокий и по-юношески тонкий, он и телосложением походил на Гарина, на котором любая одежда болталась как на вешалке, особенно в последние годы. Белокурые волосы подсудимого топорщились на макушке. Что еще? Рыжеватая борода и обвисшие усы. Загорелое лицо с высоким лбом. Гарина поразили глаза этого человека: малоподвижные, ледянистые, они будто с усилием поворачивались в глазницах под низко посаженными выцветшими бровями. От стылого этого взгляда действительно становилось не по себе. «Унгерн», – вспомнилось Гарину имя подсудимого. Барон Унгерн. Это мертвенно-стылое имя подсудимому очень подходило. Гарин улучил момент, когда жуткие белесые глаза генерала в боковом свете ламп смотрелись вовсе упыриными бельмами, и наудачу нажал на спуск. Если снимок получится, то в редакции «Советской Сибири» определенно будут довольны: вот как есть – упырь, «кровопийца на теле трудового народа». И Гарин останется работать в редакции. И может, его существование наконец-то обретет смысл.
«Только бы мне больше силы и удачи, – в очередной раз взмолился Гарин неведомо кому, – дай мне больше силы и удачи!»
И тут генерал посмотрел на Гарина. Прямо ему в глаза.
– Он тебя увидел.
Поначалу Гарин даже не осознал, что тихо прозвучавшие слова адресованы ему.
– Зачем ты позвал его ради своих мелких дел? Ты же щенок, – вполголоса продолжил подсудимый, и Гарин запаниковал – он совершенно не понимал, что происходит. – Не по тебе эта ноша. – Подсудимый дернул углом рта, и эта полуулыбка была подобна острому языку пламени, вдруг показавшемуся из-под груды хладного пепла.
Кто-то из конвойных с силой оттолкнул Гарина в сторону, так, что тот едва не выронил фотоаппарат. Солдаты грубо оттеснили еще пару фотографов, которые решили, что им тоже посчастливится сделать снимок подсудимого вот так, как Гарин, прямо в упор.
– Разойдись! Разойдись!
Подсудимого усадили на скамью, и солдаты оцепили помост. Заседание ревтрибунала началось. Председатель зачитал обвинение, в котором было три пункта: действия под покровительством вражеской Японии, борьба против советской власти, а также террор и зверства. Все это, впрочем, почти полностью прошло мимо сознания Гарина. Он мучительно пытался осмыслить, что же только что услышал. Человек, которого он видел впервые в жизни, действительно к нему обратился? Или подсудимый в тихом помешательстве разговаривал сам с собой, нес какую-то околесицу, а Гарин принял на свой счет? Ведь явно же этот генерал душевно нездоров, с такими-то жуткими глазами… И что, черт возьми, случилось с фотоаппаратом?
Стоящие в проходе между скамьями зрители напирали, тесня Гарина к помосту, от раскрытых дверей доносился ропот – очень многим желающим посмотреть на процесс не хватило мест, и теперь им по цепочке передавали, что происходит в зале и каков подсудимый из себя. Тот сидел на скамье тихо, почти не поднимая головы, и всё прятал руки в рукава желтого восточного халата, будто сильно мерз. Иногда поглядывал в зал, и тогда Гарину казалось, будто генерал ищет его; на лице белогвардейца в такие мгновения мелькала непонятная изломанная усмешка.
Гарин заставил себя вслушаться в вопросы обвинителя и ответы подсудимого – после странных слов белогвардейца людская речь слилась в неразборчивый шум, и нужно было сделать усилие, чтобы снова начать разбирать слова.
– Вы приказывали сжигать деревни? – с театральной выразительностью спрашивал обвинитель; видно было, что он смакует каждый миг этого действа.
– Да, это по моему приказанию делали войска, – тихо ответствовал подсудимый.
– Вы уничтожали деревни и села, – словно бы даже обрадовался обвинитель, его пенсне хищно сверкнуло. – Вам известно было, что трупы людей перемалывали в колесах, бросали в колодцы и вообще чинились всякие зверства?
– Это неправда, – еще тише сказал подсудимый.
Обвинитель принялся с яростным напором зачитывать свидетельские показания, из которых выходило, что и деревни сжигались, и убивались их жители – не только мужчины, но и женщины, и дети. Гарин вновь почувствовал, как смысл словесного потока ускользает от него, да и не слишком интересно ему было вслушиваться. Одно и то же. Убийства, вершимые теми, убийства, вершимые этими. Порой Гарину представлялось, что кто-то всемогущий – скучающая пустота на месте несуществующего Бога, который наверняка был бы куда милосерднее, – нарочно делит повсюду одинаковых по своей сути людей на какие-нибудь два лагеря, чтобы те убивали друг друга во имя чего-то, а пустота смотрит сверху, упивается страстями и никак не может насытиться, потому что у пустоты нет предела. Тоскливо подумалось об отце, который был ни за революцию, ни за монархию, просто читал газеты, пытаясь разобраться в происходящем, однако и его убили. Гарин вдруг с ужасом понял, что не может вспомнить лицо отца. Рыжеватый зачес, седина на висках – а вместо лица слепое пятно. И этот провал в памяти словно породил провал во времени – очнулся Гарин от своих размышлений, лишь когда обвинитель загремел заключительной речью:
– Дворянство – класс, который когда-то в течение нескольких веков нераздельно властвовал, и вместе с новым классом – буржуазии финансовой и промышленной – это дворянство все еще достаточно сильно для того, чтобы подвергнуть целые народы опасностям войн, для того, чтобы целые народы держать в постоянном страхе этих войн, для того, чтобы бросать миллионные массы, когда это нужно интересам этого дворянства, в бой и губить их на полях многочисленных сражений…
