Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
Кира уже отыскала подходящих моделей для первого фотосета в рамках нового проекта, со всеми договорилась, когда ей пришло восемнадцатое по счету отложенное сообщение:
«Салют, Кирка. На сей раз мое сообщение будет очень нерадостным. Прости. Мои друзья сообщили, что на Земле в теле человека скрывается опасный космический преступник. Он украл самое разрушительное оружие во Вселенной. А на днях нашел месторождение вещества, которым заряжают это оружие. Месторождение находится в районе села Родники, где я жил. Ты должна приехать в Родники, найти этого человека и подать нам знак. Иначе мои друзья с помощью особого вируса за сутки уничтожат всех людей на Земле. Они считают человечество неразвитой цивилизацией, которой позволительно пожертвовать ради всеобщего блага. Даже притом, что люди – одна из немногих разумных рас, умеющих сочинять истории. Переубедить их я не сумел. Кроме того, они считают, что гуманнее будет вернуть Землю во власть природы. У тебя есть двадцать шесть земных суток».
Первое, что Кира тогда ощутила, – злость. Дядины шутки зашли слишком далеко. В своих книгах дядя никогда не знал меры – впервые Кира осознала это лет в шестнадцать, когда доселе смертельно скучная, зубодробильно-гранитная классика из школьной программы вдруг стала обретать звуки, запахи, глубину – тогда многочисленные дядины книжки, прежде увлекательные, начали превращаться в то, чем и являлись для более-менее искушенного читателя, – аляповатые, наспех собранные словесные поделки, нагромождение стремительных событий, картонных персонажей и бессистемных фантастических допущений.
Первой мыслью Киры было заблокировать отправителя. Но рука не поднялась. Сообщения эти, пусть глупые, пусть перешедшие допустимую границу прощальных шуток, были последним приветом от человека, с которым Киру объединяло нечто большее, чем родство по крови или даже дружба. «Искалеченность даром» – как однажды остроумно определил это дядя. Некий перекос умственно-душевного устройства, который не дает жить нормальной человеческой жизнью – и заставляет сидеть до глубокой ночи над рукописью или над фотографиями в редакторе.
«Поезжай в Родники, найди этого человека! У тебя осталось двадцать пять земных суток».
«Двадцать четыре…»
«Двадцать три…»
Если поначалу Кира лишь прочитывала новые сообщения и досадливо морщилась, то на «двадцать одни земные сутки» она поняла, что нервничает. Следовало отыскать дядин смартфон, зайти в его аккаунт в мессенджере, прочитать разом все оставшиеся сообщения, выяснить, в чем смысл этого посмертного литературного фокуса, и наконец успокоиться. Нервирующие «напоминания» порой перемежались милыми рассказами про обычаи инопланетян, но это Киру уже не трогало, даже вызывало раздражение. Заниматься новым фотопроектом ей, конечно, расхотелось.
И тут выяснилось, что смартфона не было среди дядиных вещей, которые Кира забрала из больницы, отвезла родителям, а те так и не разобрали тощий пакет, закинули в кладовку. Родители дядю не уважали и не понимали. Считали, что тот всю жизнь занимался несолидной ерундой, более того – их единственную дочь к тому же приучил. Вероятнее всего, дядин смартфон остался у него дома. В Родниках. Городскую квартиру дядя давно продал.
«У тебя осталось двадцать земных суток, поторопись».
«Девятнадцать…»
«Восемнадцать…»
На самом деле сообщений могло быть еще несколько десятков. Сто – именно такой лимит был у отложенных публикаций в чате.
«Семнадцать…»
«Шестнадцать…»
Рано утром Кира вышла из дома, чтобы ехать на очередные съемки, и, уже оказавшись на улице, поняла, что забыла сумку с фототехникой. Такого с ней никогда раньше не случалось. Она растерянно огляделась – и редкие прохожие остановились вместе с ней, глядя в рассветное небо: оно вдруг сделалось нестерпимо ярким, в зените вспыхнули синеватые огни. Холодный свет лился на землю вместе с серебристой дымкой. Кира почувствовала, что задыхается, в панике подумала об оставленной дома медицинской маске, а прохожие рядом, корчась от удушья, падали на белый асфальт, и их глаза, устремленные в сияющее небо, вскипали, как яичный белок на сковороде.
Кира вскочила на кровати. Кошмар был настолько реален, что все еще было тяжело дышать и глаза саднило. Она взяла телефон, открыла череду дядиных посмертных сообщений и долго держала палец над кнопкой «Заблокировать» на экране. Так и не смогла нажать. Ей хотелось узнать – что же будет в последнем сообщении. Какую загадку загадал ей дядя напоследок? И главное – зачем?
Вместо того чтобы заблокировать дядин номер, она выяснила, каким образом можно добраться в Родники, и заодно, подумав, достала из аптечки запрятанную на дне пачку фенибута. Пить аккуратно, строго по схеме. Препарат появился у нее дома с год тому назад, когда Кира впервые столкнулась с профессиональным выгоранием. Тогда она порой не могла поднять себя с кровати; от любых фотографий воротило. Кира пошла к разрекламированному психотерапевту, но та ничуть не заинтересовалась тем, что Кира запуталась в своей профессии, не знает, куда двигаться дальше и как вырваться из порочного круга однотипных заказов. Вместо того психотерапевт расспрашивала Киру о личной жизни, явно огорчилась, не выведав ничего любопытного, допытывалась, почему Кира предпочитает спортивный, мужской стиль в одежде и не испытывает ли влечения к девушкам. Кира ровным голосом ответила «нет» на второй вопрос и так же ровно объяснила, что при ее высоченном росте и широких плечах крайне нелепо было бы носить платья с рюшами. Психотерапевт хищно пообещала «раскрыть в ней женщину», на что Кире почему-то представился торжественный процесс вскрытия ее долговязого неуклюжего тела, примерно как на картине Рембрандта, с любознательными господами в белых жабо, изучающими ее внутренности. Участковый психиатр оказался куда толковее. Он посоветовал больше отдыхать и выписал таблетки. Хорошо, что Кира тогда купила две пачки.
«Осталось одиннадцать земных суток. По их истечении человечество будет уничтожено. Моим друзьям очень жаль».
«А тебе не жаль?» – чуть было не набрала Кира в ответ, но сдержалась. Глупо сердиться и обижаться на мертвеца. Особенно на человека, который был ей лучшим другом. Тем более что завтра она отправится в Родники и отыщет смартфон в дядином доме. Подключит к пауэрбанку – в случае если в этой захолустной дыре будут проблемы с электричеством. И все узнает.
…Захолустной дырой Родники вовсе не выглядели. Живописная уральская деревня на склоне пологой горы возле некрупного, очень фотогеничного озера. Гора дремала под утренним солнцем, столетние сосны на другом берегу подступали вплотную к воде, отражаясь в ней темным частоколом. Многие дома были опрятные, недавно выкрашенные: проживало тут сейчас явно больше полутора десятков человек. На столбах виднелись солнечные батареи – шаткая линия электропередач на подгнивших деревянных столбах, тянувшаяся вдоль дороги до села, видать, то и дело выходила из строя.
Заброшенные дома тоже попадались, но выглядели такими безобидными и застенчивыми, что рука не поднималась фотографировать их для последующей обработки каким-нибудь темным «упадническим» пресетом. Заслонившись кустами сирени, они тихо коротали свой век, кренясь без догляда, порастая мхом, напоминая глубоких стариков, которые всё больше времени проводят во сне, будто репетируя тот, последний, вечный.
Навстречу прошлепала по лужам спешащая куда-то «нива», водитель помахал Вовану рукой, тот махнул в ответ. Дорогу перешла коза. Уазик остановился у дома номер двенадцать на одной из двух здешних улиц. Откуда-то неподалеку доносились детские голоса.
– Не страшно тут будет одной? – спросил водитель напоследок.
– А чего бояться? Люди же вон, рядом.
– А на людей не смотри. Народ тут как камень. Городских шибко не любят. Городские на квадрике в прошлом году ихнего ребятенка насмерть сбили.
