Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел
Каюсь: когда нам озвучили пол, во мне теплилась слабая надежда назвать хотя бы одну Бритни. Но Хелл даже договорить мне не дала, а у гинеколога глаза на лоб полезли прямо посреди вождения датчиком УЗИ по нашему гигантскому пузу.
У нас будет две девочки. И ни одна из них не получит имя моей любимой певицы.
В паре сантиметров от моего носа резко щелкают пальцы. Следом в поле зрения выплывает непроницаемая физиономия Аполлона.
— Здорово, Джаред. Как сам?
— Ты просто невыносим.
— Ты что, клеишься ко мне?
Рядом с ним материализуется Афина, скептически вздернув бровь:
— Ты еще и жалкий.
— А ты у нас просто мымра страшная.
— Давай, соберись уже в кучу. Твоей девушке прямо сейчас предстоит протолкнуть две головы через свою вагину, так что обычный обморок ты как-нибудь переживешь, — чеканит она, после чего железной хваткой впивается мне в предплечье и рывком усаживает на каталке.
Стоит принять вертикальное положение, как комната делает плавный кульбит, но через пару секунд голова проясняется.
— Встань и иди, давай, — командным тоном давит Аполлон.
Я тычу в него указательным пальцем:
— А потом ты сам же будешь психовать, когда я начну шутить про Иисуса!
И хотя Афина тут же резко отворачивается, пытаясь скрыть реакцию, я успеваю заметить, как дергаются вверх уголки ее губ: верный знак того, что даже ей иногда смешно с моих перлов. Ума не приложу, как она держится. В смысле, я же чертовски уморительный, но у нее выработался железобетонный иммунитет к моему сарказму. Ну или она мастерски притворяется.
Пока я безуспешно пытаюсь доказать медсестре, что уже в полном адеквате и готов вернуться в родовой бокс к Хелл, на горизонте появляется моя мать — она подлетает к Хайдесу, застывшему у стойки регистрации. Отлично, еще больше зрителей в моем персональном цирке уродов, где я официально признан главным посмешищем больницы: срубился еще до того, как успел стать батей. Судя по всему, второй попытки мне не светит: если я снова грохнусь в обморок и пробью себе черепушку, пользы для Хелл и ее двойных родов от этого не будет никакой.
Если верить врачам, пичкавшим нас информацией последние девять месяцев, для первых родов норма — от четырех до двенадцати часов. Если, конечно, обойдется без сюрпризов вроде неправильного предлежания, которое мигом отправит нас на экстренное кесарево сечение.
Хотя с кесаревым я бы, наверное, справил…
О господи. Нога моментально подкашивается, едва в воображении всплывает распоротый живот Хелл.
Аполлон тут же сечет это движение и намертво перехватывает меня за локоть, нахмурив брови.
— Всё под контролем, — торопливо заверяю я его. — Премного благодарен, Господь мой, ты всегда рядом, стоит мне потерять вер…
— Я сейчас самолично отправлю тебя в нокаут, если ты не завалишься.
— Всё, молчу.
С того дня, как он заставил нас играть в «Виселицу» на футбольном поле Йеля, прошли годы. Повторять этот аттракцион сегодня посреди больницы у меня нет ни малейшего желания. Хотя толпа реаниматологов под боком слегка внушает оптимизм.
Я тут же ищу глазами знакомый силуэт матери, и она с разбегу налетает на меня, стискивая в объятиях с такой сокрушительной силой, что из легких выбивает весь воздух:
— Как там Хэз? А ты? Нам сказали, ты свалился без чувств! Какой же у меня чувствительный мальчик!
Она стискивает мое лицо ледяными ладонями, сжимая щеки так, что челюсть сводит от боли:
— Я в порядке, — невнятно шамкаю я сквозь ее пальцы. — Никто в обморок не падал, брехня всё.
В ответ на меня обрушивается шквал обреченно закатанных глаз.
И ровно в эту же секунду из дальнего конца коридора доносится звонкий, беззаботный вопль:
— Здорово, ребзя! Где тут у вас раздают попкорн?
Гермес несется к нам легкой рысцой, словно поддатый жеребец, а Локи неспешно вышагивает следом на почтительном расстоянии, сдержанно ухмыляясь.
Мой кузен тормозит прямо передо мной, щурит глаза и отвешивает мне смачную пощечину:
— Ты бледный, как кусок моцареллы. Живой вообще, Арес?
Я с размаху отбиваю его клешню встречным шлепком:
— Лучше всех, блять!
Мимо нас как раз проплывает медсестра и, фальшиво покашливая в кулак, нарочито громко бросает в воздух:
— Грохнулся со страху.
У вас тут понятие «врачебная тайна» вообще существует, не?
Губы Гермеса расползаются в ехидной ухмылке:
— О-о, бедняжка. На сколько сантиметров уже раскрытие у Хэз? Есть новости? Головка уже показалась?
Я предпочитаю пропустить его треп мимо ушей. Правда в том, что мне хреново: стоит мне хоть на миг заглянуть в самую искреннюю глубину своей души, как та моя часть, что привыкла делать вид, будто всё зашибись, испуганно затыкается и дает высказаться настоящему мне.
Дело не в обмороке и даже не в приступах вертолетов, которые накатывают, едва я представляю младенца, вылезающего из вагины моей дев… О господи, меня снова мутит.
Я судорожно хватаюсь за первое, что попадается под руку, — мускулистое предплечье Хайдеса.
Нет, загвоздка вовсе не в физиологии родов. Дело в том, что я, блять, становлюсь отцом. Через считаные часы мне придется взять на себя заботу о двух детях. Двух крошечных существах, которых нужно научить жить в этом мире. А положа руку на сердце: я и сам-то так до конца и не научился существовать в этом гребаном мире. На сколько меня хватит, прежде чем все поймут, что отец из меня фальшивый?
Я становлюсь отцом.
Эту беременность мы не планировали, всё вышло совершенно случайно, но мы ни секунды не думали о том, чтобы прервать ее. Мы захотели этих малышей с самого первого теста на беременность. Который Хелл переделывала дома пять раз подряд, прежде чем отправиться в клинику за окончательным, железобетонным вердиктом.
Там я, кстати говоря, тоже хлопнулся в обморок. До сих пор поражаюсь, как Хелл Фокс меня до сих пор не бросила нахрен.
Я понятия не имею, как быть отцом. Нет, заботиться о коте по кличке Тринадцать я умею отлично, но сдается мне, уровень сложности тут принципиально иной.
У меня будет две девочки. Две дочери.
— Арес? — окликает меня далекий голос.
— Он что, опять отключается? — подает голос кто-то из девчонок.
— По-моему, смачная пощечина быстро вернет его в реальность. Я готов принести себя в жертву, — это Аполлон.
— Разыграем право на пощечину в «камень, ножницы, бумага», — парирует Хайдес. — Я ни за что не упущу шанса ему врезать.
— Ладно, готов?
Я вздрагиваю всем телом и отшатываюсь назад, выставив перед лицом ладони щитом:
— Отвалите от меня оба!
— Ты в порядке? — в сотый раз интересуется Хайдес.
И сколько бы он ни строил из себя циника и ни подкалывал меня, в его глазах отчетливо читается то самое доброе сердце, которое он всегда проявлял ко мне — даже когда я этого ни капли не заслуживал. Он реально за меня переживает. И мне до боли хочется просто уткнуться ему в плечо, разреветься и спросить, как ему удается быть таким охренительным отцом.
— Лучше всех, — выдавливаю я пересохшим горлом, едва не давясь воздухом.
— Твой голос говорит об обратном, — комментирует Локи.
— Когда ты был глухим, ты нравился мне куда больше, — ляпаю я, не подумав.
К счастью, самоиронии у него не меньше моего, и он лишь беззвучно посмеивается; Тейя же за этот выпад смачно щиплет меня за бок.
Едва заметив фигуру Зевса в инвалидном кресле, которое толкает Лиам, я окончательно прихожу к выводу: мне жизненно необходимо побыть одному. Я физически не вывезу сейчас толпу вокруг себя. Нет, я до гроба благодарен семье за поддержку, но это вопрос пары минут, когда кто-нибудь допрет, какая чернуха творится у меня в башке.
Вот черт, уже поздно.
Хайдес Гребаный Лайвли.
Он обменивается с Аполлоном коротким выразительным взглядом — из тех, что между братьями значат больше тысячи слов. В следующую секунду один вырастает у меня справа, а второй — слева.
