Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет
— Дай мне слово, — говорю я, голос не дрожит. — Поклянись, что он выйдет на свободу, если я это сделаю. Поклянись тем, что имеет значение.
— Кровью моей сестры, — произносит он без колебаний, отпуская меня. — Волк знает, что это значит для меня. Никаких лазеек, никаких трюков. Просто честная сделка — твоя жизнь за его свободу и всё, что ему полагается по праву.
Киваю, челюсть сжата до предела.
— Договорились.
Сотни демисов в тишине смотрят, как я сокращаю расстояние до того места, где Эвандер стоит на коленях в песке. Перешептывания доносятся до ушей с трибун. Колотятся ли их сердца быстрее, пока они смотрят, как я собираю волю в кулак, чтобы уничтожить себя? Голодны ли они до зрелища? Или, быть может, понимают, что это — логическое завершение моей истории.
Принцесса, оголившая вены божественному властелину, который выпил ее досуха.
В этом есть своего рода поэзия, полагаю.
Беру лицо Эвандера в ладони. Сила Алексиоса, должно быть, затыкает ему рот, потому что глаза кричат те слова, которые язык, кажется, не в силах произнести. Взгляд умоляет меня не делать этого. Не оставлять его. Не становиться еще одной привязанностью, что рассыплется в прах.
Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.
— Нужно, чтобы ты выслушал, — говорю ему. — Знаю, что после того, как всё закончится, ты долго не сможешь простить меня, и это нормально, — моргаю, сдерживая жгучие слезы. — Но ты не можешь, — стискиваю его рубашку в кулаке, — провести еще три столетия, утопая в вине и ярости. Ты — король, Эвандер. Пора вести себя как король и быть тем, кто нужен твоему народу. Я обещала тебе, что продолжу бороться, но также понимаю, когда нужно сложить оружие и преклонить колени. Это дерьмово и несправедливо, но речь идет не только о нас.
Его грудь содрогается под моей ладонью, пока он отчаянно борется с хваткой Алексиоса.
— Просто пообещай мне кое-что? — слова едва пробиваются сквозь ком в горле. — Когда ты будешь думать обо мне, помни, что я люблю тебя. И что если бы мы поменялись местами, ты сделал бы тот же выбор.
Наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам в поцелуе, который ощущается как конец миров. Как сталкивающиеся галактики. Как две умирающие звезды, наконец сдавшиеся неизбежному притяжению.
Целую его со всем жаром, что у меня есть, — каждым осколком моей души, что принадлежит ему. Вкладываю в этот поцелуй чувство длиною в целую жизнь: я люблю тебя, люблю тебя, люблю.
А затем вырываюсь прочь.
Поворачиваюсь к Алексиосу и киваю в безмолвном согласии покончить с этим.
Он извлекает клинок из сапога. Рука дрожит, когда беру его у него, — вес подобен обещанию, клятве. Это — мое наследие, мое право по рождению. Дом Девалиант был рожден и взращен ради единственной цели.
Справедливо, что возвращаюсь к этому сейчас — на этот раз на моих условиях. Смерть, которую я выбираю сама.
— Помни, — произносит Алексиос. — Ты должна вложить в это всё. Без полумер.
Сделав глубокий, успокаивающий вдох, стискиваю рукоять ножа и опускаюсь на колени, наставляя острие над грохочущим сердцем.
Голос дрожит лишь самую малость, когда я произношу:
— Помоги протолкнуть его. Не могу сделать это одной рукой, — запястье, которое он сломал, теперь онемело и безвольно висит вдоль тела.
Алексиос опускается на колени рядом со мной и накрывает мои ладони своими.
— Смотри на него. Смотри на то, ради чего умираешь.
Мои глаза снова находят Эвандера, и я позволяю себе этот последний миг, чтобы запечатлеть его в памяти. Думаю обо всех тех разах, когда он держал меня. Смеялся со мной. Обо всех бессонных ночах, и украденных поцелуях, и касаниях кончиками пальцев. Я помню его улыбку. Мягкость крыльев под моими ладонями.
Позволяю этим воспоминаниям наполнять разум, пока внутри не остается места ни для чего другого — ни страха, ни боли, ни сожалений. Оборачиваю эти мгновения вокруг себя, как доспехи, и готовлюсь к удару.
— Готова, — шепчу я.
Взгляд Алексиоса встречает мой, и мы оба вгоняем кинжал в мою грудь.
Агония взрывается в теле. Зрение вспыхивает и сужается до стали, погребенной меж моих ребер, до распускающегося алого цветка на нагрудной ленте.
— Вот так, — голос Алексиоса. — Истекай кровью ради него.
Так и делаю.
Падаю обратно в песок и отдаюсь тьме. Позволяю ей разинуть челюсти и утянуть меня в утопающую глубину. Здесь нет уступов, чтобы цепляться, нет опор, за которые можно ухватиться, нет пути назад. Есть только беспомощная капитуляция и спуск в Пустоту.
Моя жизнь была соткана из сотен смертей, глядящих в сводчатые храмовые потолки и на мраморные статуи. Я знаю эту боль — холод и океан необъятной, неумолимой черноты. В этой боли есть ужасная интимность. Странно, как смерть похожа на чувство влюбленности, — всепоглощающая и ужасающая. Нет никакого великого пожара. Только обрыв. Падение.
Ниже.
Ниже.
И ни…
Крик разбивает пустоту. Вырываюсь в сознание с воплем от резкой вспышки агонии, позвоночник выгибается дугой, пока сила прожигает вены, сращивая меня воедино. Она заполняет каждое пустое пространство, каждую трещину и расщелину, пока не начинаю пылать изнутри.
А затем плоть на спине разрывается.
Боль превосходит всё, что я когда-либо знала. Она рассекает мышцы, сухожилия и кости, широко распахиваясь, давая дорогу…
Крыльям.
Они взрываются из моих лопаток в брызгах ослепительного света. Кипенно-белые, с золотыми искрами, напоминающие свежий снег, тронутый первыми лучами рассвета.
Они огромны — и тяжелы. Мышцы моей спины напрягаются, пытаясь компенсировать внезапный вес.
Всё еще пытаюсь осознать — я жива, эти крылья, магия, пульсирующая во мне, — когда знакомое прикосновение касается щеки.
Эвандер. Свободный от оков.
Благоговение наполняет его лицо — бездыханное и полное тихого опустошения, пока взгляд блуждает по мне. По моим крыльям.
— Я держу тебя, — бормочет он сдавленно, притягивая к своей груди. — Держу, врагиня. Дыши для меня, хорошо? Просто продолжай, блядь, дышать.
Обмякаю в его объятиях, пока всё плывет перед глазами. Пока тело пытается примириться с новой формой самого себя, совладать с реальностью перьев, и полета, и всего… иного.
Но Эвандер еще не закончил со мной.
Его лицо каменеет, он хватает меня за плечи и легонько встряхивает.
— Безрассудная ты безумица, — рычит он. — О чем, во имя всего, ты, черт возьми, думала?
— Думала, — из моих новообразованных легких вырывается кашель, — что люблю тебя.
— Не… — его голос трескается, когда он сминает меня в объятиях. — Никогда больше так не делай. Ты слышишь меня? Никогда. Блядь. Больше.
От ответа меня избавляет многозначительное покашливание. Алексиос обводит собравшихся демисах пронзительным взглядом, и я готова поклясться, что температура стремительно падает.
— Полагаю, — произносит он, — она доказала всем вам? Сциллари, признавшей ее, достаточно, чтобы позволить ей занять место рядом с Вечным? Или кто-то хочет потребовать от нее еще один фунт плоти?
Его взгляд прочесывает арену, бросая вызов хоть одному из них даже вздохнуть несогласием.
Никто не издает ни звука.
А затем — движение. Демис с серебряными крыльями опускает голову, встает на колени и прижимает руку к сердцу. За ним следует другой. Потом еще один. Все они падают на колени один за другим.
— Это для тебя, Принцесса, — шепчет Алексиос.
Для меня.
Меня боготворили и превозносили как Принцессу Крови. Якорь. Жертву. Мое имя выкрикивали толпы верующих, меня осыпали бесценными дарами, поэты писали оды моей красоте.
И ничто — абсолютно ничто — не сравнится с этим чувством, видеть, как демисы прижимают ладони к груди и замолкают ради меня. Я получила это не по праву рождения. Не благодаря древним клятвам, или кровным узам, или традициям.
Я заслужила это.
Алексиос выпрямляется.
— У всех вас будет масса времени, чтобы познакомиться с королевой Волка, но сейчас ей нужен отдых. Позвольте ему забрать ее, — он указывает вверх взмахом подбородка. — Летите. Прочь.
