Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел
Селена бессильно роняет голову на сложенные руки, и я тут же перехватываю ее пальцы, крепко сжимая в своих ладонях. Она с готовностью сжимает их в ответ:
— Это тяжело. Он заставил меня почувствовать себя полным ничтожеством. Словно я сломанная кукла, которую место только на помойке.
— Эй, — строго окликаю я ее, вынуждая поднять подбородок и встретиться со мной взглядом. — То, как с тобой обходятся другие, ни на йоту не определяет твою ценность. Зато с потрохами выдает их собственную. Человек, который проявляет к тебе неуважение, поступает так не потому, что ты чего-то недостойна, а потому, что он сам — пустое место. Раз у него не хватило духа даже на банальное объяснение и честный разговор.
Кажется, внутри нее наконец-то щелкает тот самый тумблер. Сдается мне, я подобрал идеальный кусочек пазла — тот самый, что встает намертво и собирает всю картину воедино.
— Пап, можно я тебя кое о чем спрошу? Только без вранья, честно.
— Валяй. Если только ты не собираешься выпытывать, во сколько лет я лишился невинности…
С ее губ срывается еще одна робкая улыбка:
— Я хотела спросить… ты правда считаешь меня симпатичной? Может, я просто недостаточно красивая для Мэддисона? Или недостаточно веселая? Или скучная? Вдруг он нашел кого-то в сто раз лучше меня? Почему я вдруг перестала быть ему нужна? В чем, черт возьми, причина? Я ломаю над этим голову уже который день и не нахожу ни одного ответа. Может, дело во всем этом разом?
Я хмурюсь. Я уже и забыл, каково это — быть подростком и впервые в жизни на собственной шкуре прочувствовать, что такое отвержение. Не то чтобы во взрослом возрасте что-то кардинально менялось, но первый удар наотмашь навсегда выбивает из тебя детскую невинность и разбивает в прах наивную сказку об идеальной любви.
— Ты безумно красивая, ты чертовски остроумная, и у тебя потрясающий, живой ум — настолько глубокий и тонкий, что мне доставляет чистый кайф наблюдать за тобой, даже когда ты просто сидишь на ковре и читаешь очередную книжку, — чеканю я.
— Ты мой отец, твое мнение не в счет.
— Мое мнение — единственное на этой гребаной планете, которое имеет реальный вес, заруби себе на носу.
Она раздраженно фыркает — как и всегда, стоит мне включить самовлюбленного индюка. В этом она до жути похожа на свою мать, да уж.
— В правильных глазах ты будешь совершенством. И главное: единственное мнение о тебе, которое реально имеет значение, — это твое собственное.
Селена ничего не отвечает, лишь упрямо надувает губы с детской обидой, пока я наконец не решаюсь обойти остров. Я притягиваю ее к себе со спины, смыкая руки вокруг ее хрупких плеч, и прижимаю к груди. Роняю поцелуй ей в макушку и замираю, втягивая носом знакомый запах ее волос, в сотый раз задаваясь вопросом: как у такого ходячего пиздеца, как я, могло получиться столь прекрасное чудо?
— Это ведь пройдет, правда? — шепчет она мне в руку.
— Пройдет. Сейчас кажется, будто небо рухнуло на землю, но со временем боль притупится. Настанет день, когда ты вспомнишь об этом с улыбкой и сама поразишься, как могла так убиваться из-за какого-то кретина.
— Скорей бы уже этот день настал.
— Мы дождемся его вместе, — обещаю я.
— А если придется ждать… не знаю, месяцев пять? Или целый год?
— Значит, будем ждать. Вдвоем.
Она издает тихое, неопределенное мычание, словно до конца не веря моим сказкам.
— Знаешь, что я тебе скажу? Каждый раз, когда тебе покажется, что тебя снова накрывает с головой, когда появится зуд написать ему и потребовать ответов или когда ты начнешь сомневаться в себе — сразу иди ко мне.
— Ты же знаешь, я никогда в жизни так не сделаю. Я не из таких. Я не Эос.
Ее правда. Селена куда горделивее, особенно когда дело касается слабости и тоски. Она замыкается в себе, потому что до смерти боится показаться обузой. Не просит о помощи, панически опасаясь наткнуться на равнодушие или обесценивание своей боли. Точно так же, как всю жизнь делаю я сам.
— Давай договоримся так: тебе не придется говорить об этом вслух, — предлагаю я. — Достаточно будет просто попросить у меня вишневого мишку.
Она слегка поворачивает голову, глядя на меня снизу вверх:
— Вишневого мишку?
— Да. Подходишь ко мне и говоришь: «Пап, я хочу вишневого мишку». И я сразу всё пойму: пойму, что тебе хреново и тебе нужно выговориться. Или, вернее, помочь вытащить наружу те слова, которые ты упорно держишь внутри. Это будет наш секретный шифр. Вишневый мишка.
С каждой новой деталью в ее глазах появляется всё больше доверия к моей безумной затее. В конце концов она едва заметно кивает — знак, который я с чистой совестью принимаю за «да». А затем снова приваливается ко мне всем весом, отвечая на мои объятия.
Я прикрываю глаза, упиваясь этим теплом, словно путник в пустыне — последним глотком ледяной воды.
— Я и не думала, что ты умеешь быть таким же чутким, как мама.
Укол под дых.
— Это еще почему?
— Иногда я боюсь, что я слишком непохожа на тебя, чтобы ты любил меня так же сильно, как любит мама. Эос — твоя копия, с ней тебе наверняка в сто раз веселее и проще. С ней тебе легко быть папой. А со мной — нет. Я слишком закрытая и совсем другая.
А вот это уже чистый контрольный выстрел в висок. Будто мне мало было видеть, как мою девочку растоптал какой-то малолетний придурок с дурацким именем.
Я мягко разжимаю руки, беру ее за плечи и заставляю смотреть себе прямо в глаза:
— Выбрось эту дурь из головы, Селена. Слышишь? Да, ты не похожа на меня, чистая правда. Но я бы не изменил в тебе ни единой черточки. Ты вовсе не усложняешь мне жизнь. Ты заставляешь меня до безумия гордиться тем, что я имею право называть тебя своей дочерью.
К концу фразы мой голос предательски сбивается на запинку — в конце концов, я всё тот же Арес, который органически не переваривает телячьи нежности. Я научился им только рядом с Хелл, хотя образцом слащавого романтика так и не стал.
Селена смущенно опускает глаза, затем выуживает одного из двух оставшихся на столешнице мишек и с явным наслаждением отправляет в рот.
— И вообще-то мы не настолько уж разные, — доверительно шепчу я ей на ухо. — Вишневые — мои самые любимые. Я с самого детства ел только их и никакие другие.
Я чувствую, как ее тело моментально деревенеет от изумления:
— В смысле? А зачем ты тогда соврал, что…
— Чтобы отдать их тебе.
Ее губы расплываются в теплой улыбке, и я готов поклясться, что в глазах блестят слезы. Она сдерживает их из последних сил.
— Спасибо, пап. Я люблю тебя.
— А я тебя сильнее. — Я показываю ей язык и звонко целую в лоб.
В эту же секунду на кухню вихрем влетает Гермес:
— Ребзя, вы тут уснули, что ли? У нас игра в самом разгаре! Вы что, реально сольете победу этим выскочкам из «Див»?
— Сердечные драмы, — коротко бросаю я, незаметно для Селены кивая в ее сторону.
Беззаботная физиономия Херма меняется в долю секунды, уступая место неприкрытой, слепой ярости:
— Кто тебя посмел обидеть? Мы нахрен переломаем ему все кости, блять. — Он зависает на секунду, прикидывая расклады: — Точнее, мы запряжем дядю Хайдеса и тетю Тену переломать ему кости. Но мы всё равно сделаем это, слышишь? Выкатывай имя, Сел.
Хелл вырастает прямо за его спиной и решительно отпихивает его локтем, протискиваясь в дверной проем:
— Никто никому ничего ломать не будет! Остыньте оба. — Она подходит вплотную к дочери: — Всё хорошо, милая?
Селена бросает на меня заговорщический взгляд — пожалуй, первый за долгие годы:
— Папа со всем разобрался.
— Ну еще бы папа не разобрался, — охотно соглашается Хелл, привстает на цыпочки и невесомо касается поцелуем моих губ. — Наш папа вообще молодец.
Я мгновенно перехватываю ее за талию, силой продлевая поцелуй, который категорически не желаю отпускать так быстро. Если бы только Селена не подскочила со стула, издавая картинный звук рвотного позыва:
