Овечки в тепле - Штеллинг Анке
– Да брось ты, – говорит Свен, но не говорит, как это сделать.
Единственное, чему я от него пока научилась, – это вернуться, закрыть за собой дверь, глубоко вздохнуть и: за сигарету.
Я знаю, это глупо, Беа. И нездорово. Но я пристрастилась к этому, курение придаёт мне чувство независимости – хотя на самом деле я как раз в зависимости от него.
Но и страсть тоже хорошее чувство. Делать себе хуже доставляет мне удовольствие.
Свен это понимает. Он и вам, детям, это разрешает. Разумеется, ему не нравится, когда вы таращитесь в экран, играете в игры и едите сладости, но он не делает вид, будто это так легко бросить; будто знает, как вам выбраться из этого; и будто у него-то всё было совсем иначе. Свен признаёт, что не знает и что сам не может, и за это я его люблю, хотя и ругаю его за это.
– Всегда я должна обо всём беспокоиться! – жалуюсь я и вместе с тем благодарна, что Свен знает, как из этого устраниться.
Такой способностью не стоит пренебрегать, Беа: способностью признавать за другими право самим позаботиться о себе. Это не надо путать с отсутствием интереса; Свен ждёт, когда его спросят. Не рассматривает ни вас, ни меня как свою принадлежность и свою собственность; я знаю, в этом уверяют все отцы и мужья – но своим поведением доказывают обратное.
Ингмар, например. Он действительно приятный, свободомыслящий парень. Как мы были рады, что Фридерике его нашла! И не бойся, Беа, я не стану возводить на него хулу, хотя он, как ты знаешь, самый большой засранец, какие только есть, – но я тоже в этом виновата, недаром же я только что сказала: «Как мы были рады». Это выражение показывает, что мы уже тревожились за Фридерике, глядя на неё – необеспеченную, безмужнюю, может, даже окончательно приговорённую к одиночеству и бездетности! Уф, подумали мы, обошлось.
Это прямо-таки изобличает нас, подлых: появление принца Ингмара привело нас в восторг, мы вздохнули с облегчением, и стоит ли после этого удивляться, что он не относится всерьёз к женской самостоятельности. А считает, что он должен спасти, всё уладить, а если надо, то и приказать; во всяком случае постоянно быть начеку. А если не будет другого выхода, так и психушкой не побрезгует.
Он мне действительно нравится. Любить Ингмара легко: он хорошо выглядит, всегда заинтересованно склоняет голову набок – как Габи Дом в роли сестры Христы в «Шварцвальдской клинике». Ты этот сериал не знаешь, Беа, посмотри на ютубе, довольно интересно. Даже пока идут вступительные титры, Габи Дом успевает трижды склонить голову набок, вот и Ингмар так делает, потому что это означает, что он слушает, старается вникнуть, весь предаётся собеседнику. Немного демонстративно, да. Теперь я тоже так считаю.
Но тогда я на это попалась, мне не пришла в голову параллель с сестрой Христой, хотя даже глаза у Ингмара очень похожи на глаза Габи Дом, большие и мягкие, орехово-карие. Да ещё и его тёмно-синие пуловеры, они всегда говорят о надёжности, как и ботинки на шнурках. Носители мокасин или лоферов скользкие, а зашнурованные – солидные, как бы просто это ни звучало, но это и есть просто. Хуже всего мужчины, которые делают из туфель на шнурках шлёпанцы, сминая задники; я знаю одного такого, но сейчас речь не о нём. А об Ингмаре, который всегда тщательно зашнурован и уделяет этому время.
Фридерике встретила его, когда уже совсем разуверилась, что в её любовной жизни что-то ещё может наладиться, и мы все пришли в восторг, потому что Ингмар был доказательством, что да, может. То, что мы внушали Фридерике годами перед этим: «Он ещё появится!» – и он появился, на свадьбе Кристиана и Эллен, которые поженились первыми в кругу наших друзей, поэтому всем хотелось прийти на эту свадьбу, и всем было интересно. А потом пришёл ещё и Ингмар, старый друг ещё более старого друга Эллен, совсем недавно переехавший в Берлин, свободный, да ещё и врач.
Неправдоподобно. Да. Как в кино!
На Фридерике было безумное платье, потому что она, по её словам, должна была создавать контраст для Эллен, которая идёт под венец, а она, Фридерике, считай, прямо со школьной скамьи сразу мутировала в старые девы. Соответственное и платье на ней было: с одной стороны, слишком короткое, с другой стороны – наглухо застёгнутое, с круглым белым воротничком под подбородок. И, вопреки всем ожиданиям, Фридерике в этот вечер стояла в углу, повернув ступни носками внутрь, и пила шампанское, один бокал за другим, и было логично, что она понравилась Ингмару. Который, в свою очередь, был таким нереальным, что она с ним беззастенчиво флиртовала и требовала, чтобы он подливал ей, а в какой-то момент зацепила пальцем шлёвку для ремня у него на брюках и притянула его к себе.
У меня и сейчас ещё кружится голова, так это было красиво. Мужчина для Фридерике, приличный, основательный человек!
Он без проблем вошёл в наш круг, тоже потому, что был такой милый, уверенный в себе и безупречный. У него были деньги, хорошая профессия и желание иметь детей. И стало ещё больше денег, организационных способностей и половина врачебного кабинета, который довольно скоро перешёл в его полную собственность, – и тут, возможно, следовало бы прислушаться, присмотреться и навести справки, но этого никто не сделал. В этом никто из нас не разбирался и не хотел в это вникать.
Я впервые озадачилась в то воскресенье, когда мы все вместе должны были пойти на стройплощадку.
Март 2013 года, незадолго до завершения строительства К-23.
Мы приглашены к Франку и Вере на бранч. Мы – это наша семья, за исключением Линн, разумеется, она ещё не родилась; а также Фридерике и Ингмар, Зилас и Зофи, итого шестеро взрослых и семеро детей, но это ничего; на бранч были омлет и творог с земляникой, капрезе и шампанское, мы удобно распределились на пять комнат, вы все хорошо ладили между собой, и кроме того, новый дом уже стоял почти готовым к заселению. Предстоял переезд, газон уже был засеян, а мы со Свеном, хотя и не участвовали в строительстве, рассматривали квартиру, в которой мы все собрались на этот завтрак, уже немного как нашу.
Все радовались, настроенные на лучшее.
Но Вилли потом расхотел с вами играть.
Бранч остался позади, время уже подходило к половине третьего, мы вполне наговорились, да и завтрак уже, должно быть, переварился, вам, детям, хотелось на воздух, и у всех вдруг появилось желание взглянуть, как продвигается стройка.
У всех, как я уже сказала. У всех, кроме Вилли.
У него часто возникал другой план, и в данном случае он означал, что Вилли останется дома.
– Нет, я не хочу, – сказал он, когда мы все одевались.
Вера вздохнула и попыталась промямлить что-то вроде:
– Собирайся, мы же все идём, – но для Вилли это был не аргумент.
Франк тоже попытался:
– Посмотрим, смонтировали они уже раковины или нет! – И потом добавил: – А по дороге туда можем съесть по мороженому!
Но Вилли стоял на своём, и тогда Зилас сказал, что он лучше тоже останется, и Джек сказал, что он тоже, и все трое отправились в комнату Вилли и закрыли за собой дверь.
Мы немного растерянно топтались в холле, и Ингмар сказал:
– Ну хорошо, я с ними поговорю.
И тоже отправился в комнату Вилли. После чего там поднялся неприятный крик.
– Не хватай меня! – кричал Вилли. И: – Не командуй мной! – И: – Ничего я на тебя не смотрю! – И: – Плевать мне на воскресенье! Плевать мне на прогулку! Плевать на К-23! Плевать на Ингмара!
Звучало это всё преувеличенно, особенно когда смотришь сквозь полуоткрытую дверь детской и видишь, что Ингмар специально присел на корточки, чтобы говорить с Вилли на одном уровне глаз. И ясно, что не схватил он его жёсткой хваткой, а коснулся его локтя предельно мягко – потому что именно так надо делать, прежде чем заговорить с ребёнком.
Ингмар совершенно спокоен, он кивает и улыбается и продолжает дотрагиваться до Вилли, а тот вне себя от гнева.
– О’кей, – говорит Вера, – я останусь здесь, – покорным тоном, которым она обзавелась, потому что со строптивым ребёнком всегда так трудно.
