Овечки в тепле - Штеллинг Анке
И Франк покачал головой и виновато посмотрел на меня, Фридерике и Свена; мы понимающе пожали плечами, но я заметила, как во мне неожиданно проснулось сочувствие к Вилли. Что было очень странно, потому что я не особенно люблю Вилли. Потому что он такой трудный ребёнок и доводит Веру и Франка, на мой взгляд, почти до безумия. На других взрослых он даже не смотрит, на меня, соответственно, тоже, а если и смотрит, то с недовольной миной и упрямо вздёрнутым подбородком.
Но тут я вдруг подумала: мне знакомо это чувство. Это бессилие против мужчины на корточках, который делает вид, будто не подавляет тебя – хотя принуждает и пытается расправиться с тобой. Да к тому же делает это, прячась за улыбку. А если ещё и трогает тебя при этом, то так и хочется пнуть его по яйцам!
Именно это Вилли и делает в конце концов, и Ингмар теряет свою улыбку и поднимается, со свистом втягивает сквозь зубы воздух и возвращается к нам, а дойдя до нас, снова водворяет свою улыбку, качает головой и говорит:
– М-да, шансов нет.
И мы, взрослые, смеёмся, а Вилли упрямец, и Вера остаётся с ним дома, тогда как мы все направляемся на стройку – правда, Джек и Зилас отстают от нас на несколько метров, и мне бы хотелось знать, о чём они говорят.
Сама я ни с кем не говорю, держу при себе мою новооткрытую симпатию к Вилли. Равно как и первое сомнение в дружелюбии и безобидности нашего славного Ингмара…
Но кто-то же должен, в конце концов, взять власть в свои руки.
И куда мы придём, если каждый будет делать то, что хочет? Ингмар берёт на себя ответственность, он умеет организовать, он деловой и осмотрительный.
И он уж ни в коем случае не делает то, чего хочется ему самому, а только то, что для всех лучше!
Это первый признак патерналиста, Беа: он знает, что для всех лучше!
Сырой салат готов.
Я закрываю ноутбук и сажусь за стол с моей семьёй.
Морковь полезна для глаз – благодаря витамину А. Правда, для того, чтобы организм мог его усвоить, нужен связующий протеин; без его молекулы организму мало пользы от витамина, а в иных случаях такой витамин А может привести даже к отравлению.
Мне нравится сдержанность Свена, его молчаливость за ужином.
Иногда это действует немного угнетающе, и я знаю, Беа пугает немое отторжение Свена, и Джек тоже говорит, что его друзья побаиваются Свена.
Шумный отец приятнее. Такой, который всё знает, всё комментирует и любит послушать самого себя. Который своим вмешательством наводит порядок, притягивает к себе все взгляды. А на кого смотреть у нас за столом?
– Что было в школе? – стараюсь я быть разговорчивой.
– Всё хорошо, – говорит Джек, мой сообщник, моё славное дитя.
Остальные ничего не говорят.
Киран встаёт, чтобы взять из холодильника кетчуп.
Кетчуп в салат; никто не говорит ни слова.
Уж не в нём ли содержатся те макромолекулы, которые Кирану всегда требуются для усвоения чего угодно.
Позднее я сижу в своей каморке. Ещё немножко – после того как за весь день не смогла написать ничего вразумительного…
Кстати: а что является разумным? Что придаёт тебе уверенность?
Я привыкла не пугаться, даже если неизвестно, откуда возьмутся ближайшие деньги. Как-то всегда обходилось, в случае нужды напишу что-нибудь для телевидения, для газеты или вычитаю корректуру – или, может, Свен получит какой-нибудь грант.
Я вынимаю из конверта письмо Франка и разглядываю светло-зелёный штамп.
Могла ли я знать, что Вера зайдёт так далеко? А при чём, собственно, Вера, это же акция Франка, Вера, может, и не знает о ней. Может, всё дело как раз в этом: что Франк, наконец, может доказать, как он это протащит – неуклонно и неумолимо: это его квартира, договор аренды заключён с ним, это его прошлое, чёрт возьми!
Пока Ингмар листает Международную классификацию болезней, а Вера рассылает услужливые имейлы, Франк покупает в магазине канцтоваров штамп и пишет этот отказ от аренды. Хоть раз в жизни ни с кем ничего не согласовывая.
Я хочу его утешить.
«Я знаю, Франк, что ты ничего не можешь. Сколько раз тебе приходилось уступать, молча утираться, проглатывая обиду, показывать себя благоразумным. Один твой линолеум чего стоит, например! Твоя стиральная машина, которая работала безупречно. Твои джазовые пластинки, которые Вера не выносит. Твоё пристрастие к сычуаньскому соусу. Тебе совсем не хотелось постоянно готовить этот лотарингский пирог со шпиком! Но дети не желали ничего другого. И подруги твоей жены. Как ты их вообще выносил? И кто-нибудь хоть раз поблагодарил тебя за это? Я понимаю тебя, Франк, честно. Я бы сама была рада получить такую возможность – всем показать, где раки зимуют».
И как раз это и сводит его с ума, это липкое, эмоциональное сочувствие. Кто я такая и откуда знаю его так хорошо?
Я не присутствовала при их встрече с Верой. В отличие от встречи Фридерике с Ингмаром, которую все могли видеть, Вера познакомилась с Франком без свидетелей.
– Что-что? – удивилась Фридерике, когда Вера через полгода созналась, что встречается с этим парнем, для которого она монтировала видео, с этим типом, который, вообще-то, тоже изучает искусство, но к настоящему времени переориентировался, а видео ему требовалось для его семинара, типичный такой тип, и именно поэтому всё это так долго оставалось её личным делом, ясно?
– Извините, – сказала Фридерике, – но я-то уж точно ничего не имею против.
– Она хочет сказать, что не имеет значения, что мы по этому поводу думаем, – сказала я, а Вера:
– Спасибо, что ты перевела это для меня.
– А взглянуть-то на него хотя бы можно? – поинтересовалась Эллен, и мы получили возможность на него посмотреть – поверх первого лотарингского пирога со шпиком, ещё в старой общей квартире, которая уже по сути не была общей, потому что сосед Франка уже некоторое время преподавал в Санкт-Галлене.
– М-м-м, – мычали мы от наслаждения с набитым ртом и смотрели на Франка.
Я не знаю, Беа. Скажи ты. Какое первое впечатление производит Франк?
Он в порядке. Абсолютно в порядке. Мне-то вообще почти все нравятся с первого взгляда.
И у меня уже была ты. И Эллен была беременна, и вообще уже пора было обзаводиться семьёй. Вместо того чтобы следовать прежним планам общей жизни, проживания и работы. Это стало уже как-то трудновато. Итак, мы все по очереди забеременели, съехались попарно, хотя немного и посопротивлялись, ещё на пару месяцев оставались в наших общих квартирах или одни, пока наше размещение не стало всё-таки слишком обременительным, а наше сопротивление слишком глупым, старые планы сворачивались, да и свернуться у них толком не получалось, для этого они давно уже перестали быть достаточно конкретными, у них не было образцов.
Какое-то время мы пытались. По окончании гимназии мы вместе уехали в Берлин, в дом, то ли купленный отцом Кристиана, то ли полученный им в собственность каким-то иным способом; конкретные обстоятельства были мне тогда действительно безразличны.
Берлин, Фридрихсхайн, 1993–94 годы.
Мы занимали весь пятый этаж дома на Мюзамштрассе, а летом в нашем распоряжении были ещё и чердак и крыша для праздников. Мы целое лето просидели на этой крыше – Вера, Фридерике, Кристиан, Ульф и я. Чувствовали под спиной разогретый солнцем кирпич каминной трубы, слушали Курта Кобейна с си-ди-плеера на батарейках, видели телебашню, которая маячила в конце Карл-Маркс-аллее, – это было ещё до того, как она опустилась до принта на детских пуловерах и до формочки для вырезания.
В остальных квартирах жили прежние арендаторы, которые здоровались с нами не особенно приветливо. Время от времени ночью к нашей двери приходила госпожа Айзеншмидт и просила тишины; у неё были ужасные круги под глазами – мы не могли быть их единственной причиной. Мы честно пытались вести себя тише, быть милосердными к госпоже Айзеншмидт.
Ясно уже, что такая идиллия могла продлиться разве что одно лето и две зимы; «Дом требует реконструкции!» – повторяли мы, передразнивая отца Кристиана, и чувствовали себя не меньшей жертвой, чем и прежние арендаторы. Только наше будущее ещё даже не началось. Это было лишь предвестие, разминка, предвкушение будущего: вместе жить и работать.
