Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел
— Вау, это мощно, — комментирует девчонка.
Я хватаю ртом воздух. — Что?
— Твой монолог. Просто убивает. Теперь я понимаю, почему ты валяешься на земле.
— Дерьмо, я думал, что просто размышляю про себя.
— Нет, ты говорил вслух. Некоторые слова проглатывал, но я всё поняла.
— Отлично. Mais bon… Я — человек-катастрофа. Никому не пожелаю иметь меня в своей жизни. Даже самому себе.
— Да уж, звучит так, словно ты тот еще ходячий хаос, — соглашается она.
— По крайней мере, меня не бросали перед романтическим ужином, — шучу я.
— Con. («Мудак» по-французски).
— Merci bien. («Большое спасибо» по-французски).
— Но ведь любой беспорядок можно устранить, всё можно расставить по местам. Разве не так?
В темноте ночи я обдумываю её вопрос. Несмотря на то, что мозг работает в замедленном темпе, я всё же делаю попытку.
— Нет, — отвечаю я наконец. — Наводить порядок — значит пытаться исправить хаос, а в этом я точно потерплю фиаско.
— Так к жизни не относятся. Ты не можешь сдаться только потому, что…
— Ну давай, послушаем, что бы ты сделала на моем месте?
— Для начала я бы вернулась домой и извинилась перед всеми. Затем завязала бы с наркотиками и травкой. И, возможно, с алкоголем тоже. Потом нашла бы цель в жизни, что-то, что приносило бы удовлетворение, начав с мелочей, которые кажутся настолько глупыми и банальными, что ты их даже не замечаешь. Иногда именно они делают нас счастливыми.
Я морщусь, обдумывая её слова. — Нет, меня твой жизненный план не убедил. Придумай другой. Посмотрим, найдешь ли ты тот, что мне понравится.
Она взрывается смехом. — Ты и правда странный.
Я разочаровываю даже незнакомцев.
— Думаешь, шанс есть у каждого? Что никто в мире не является по-настоящему пропащим? — спрашиваю я, поддавшись одному из тех эмоциональных порывов, которые я так ненавижу и отвергаю.
— Думаю, что терпеть неудачи в жизни — это нормально, и это не делает тебя пропащим. Что делает тебя настоящим неудачником, так это нежелание даже попытаться.
— Мы всё ещё говорим о моих проблемах, или ты предлагаешь мне пофлиртовать с тобой?
Она фыркает. — Con.
— Ты ведь тоже чувствуешь напряжение между нами, а?
— Какое ещё «напряжение»?
— Нам стоит поцеловаться.
— Нет, не «стоит».
— Перепихнуться без поцелуев?
— Тоже нет.
— Продолжать плакать в тишине, до самого рассвета, вместе?
Девушка сморкается, но мне кажется, я слышу смешок. — Вот это — да. Но учти, что когда наступит рассвет, я встану со скамейки и продолжу свою жизнь.
— Оке-е-ей.
— А ты? Так и останешься лежать на асфальте или поднимешься?
Великая дилемма. — А что, если я встану, и это не принесет ничего хорошего?
— «Если», — она делает акцент на том же слове, что и я. — Ты же сам знаешь, что есть вероятность того, что, наоборот, это принесет «что-то хорошее».
— Но…
— Хочешь сыграть в игру? — перебивает она меня.
О, нет. Снова игры. Но ей мне хочется сказать «да». — Объясни правила.
— Представь, что на рассвете ты встаешь с этого места и пытаешься сделать всё то, в чем отказывал себе из страха потерпеть неудачу. Представь сценарий, на который ты так сильно надеешься, даже если он настолько идеален, что кажется нереальным. Расскажи его мне.
Я колеблюсь.
В конце концов, я уже вывалил на эту незнакомку все свои негативные мысли. Какой вред от того, если я признаюсь и в позитивных?
— Только не втирай мне, что у тебя их нет. У циников надежд больше, чем у мечтателей.
Я вздыхаю и устраиваюсь на земле поудобнее. Я бы очень хотел приподняться, чтобы узнать хоть что-то о её внешности, хотя бы цвет волос, но не могу. Словно на живот положили тяжелый груз.
И я рассказываю ей. Я представляю себе будущее и представляю его прекрасным, таким, каким, я не верю, оно у меня когда-нибудь будет.
Мы говорим до самого рассвета, обо всём и ни о чём. Я несколько раз спрашиваю, могу ли я её поцеловать, и каждый раз она отвечает «нет». Я признаюсь ей в своих самых сокровенных желаниях, потому что знаю: больше никогда в жизни мне не представится случай быть таким уязвимым. Я делаю это, потому что мы даже не можем посмотреть друг другу в лицо, и потому что больше никогда не встретимся. Я делаю это ещё и, прежде всего, потому, что впервые за долгое время не чувствую себя одиноким.
Когда солнце начинает всходить, девушка поднимается со скамейки и объявляет, что идет домой.
Я остаюсь лежать на земле, устремив взгляд на воду канала и её ленивое течение. В моей голове звучит французская пословица, которой меня несколько месяцев назад научил кто-то из местных.
Chacun voit midi à sa porte.
Каждый видит полдень у своей двери. У каждого человека своя точка зрения, с которой он смотрит на вещи.
Именно поэтому я прощаюсь с ней, не глядя ей в лицо, но давая себе зарок никогда не забывать ту ночь, когда незнакомка заставила меня посмотреть на моё будущее с другой перспективы. Она показала мне полдень у другой двери.
Глава 4. ДОРИАН
В некоторых версиях мифа Дионис не только любит Ариадну, но и делает её божественной, навсегда избавляя от человеческой боли. После её смерти бог превращает её в созвездие: Северную Корону.
Дионис
— Chacun voit midi à sa porte. Каждый видит полдень у своей двери, — начинает Рори, стоя за церковным аналоем и произнося речь в память о матери. — Каждый из нас смотрит на вещи со своей перспективы. Всякий раз, когда я смотрела на проблемы из своей маленькой дверцы, считая их слишком огромными и неразрешимыми, она была рядом. Она брала меня за руку, заставляла подняться и вела к своей двери. Приглашала меня туда, к себе, чтобы взглянуть на них с другой точки зрения: с её собственной. Она умела показать мне, насколько я сильна, насколько неприятные ситуации необходимы для роста, но это вовсе не означало, что они меня уничтожат и что я с ними не справлюсь. У неё был этот особенный дар — делать любую боль легче, одним лишь своим присутствием или лаской. Смотреть на вещи из её двери было иначе. Полдень её глазами — это ясное, голубое, безоблачное небо с ослепительным и притягательным солнцем, которым невозможно не восхищаться. Вот почему, узнав о её болезни, я испугалась, что у меня больше никогда не будет этой дверцы, в которую можно заглянуть. Что у меня больше не будет её — той, кто берет меня за руку и заставляет посмотреть на всё с другой перспективы. С перспективы любящей мамы, вечно позитивной и жизнерадостной женщины. А потом я поняла: эта дверь никуда не исчезает. Она всегда там, на случай, если мне понадобится увидеть полдень другими глазами, зелеными мамиными глазами. И сейчас она нужна мне больше, чем когда-либо, сейчас, когда главная проблема — это её отсутствие. Я сижу здесь, прислонившись головой к косяку, с ослепленными солнцем глазами, и думаю о том, как мне повезло, что в моей жизни была такая любовь. Что у меня была такая мама. Потому что так будет всегда. Её любовь остается здесь, со мной, как и её открытая дверь. Как и полуденное солнце в небе.
Сторми, сидящая на первой скамье рядом со своим отцом Аттикусом, поворачивается ко мне с грустной гримаской. Я тут же смахиваю слезу и слабо улыбаюсь ей.
Последние три недели Марии, матери Сторми и Рори, были счастливыми.
Или, по крайней мере, так рассказывает Рори во время своей речи на похоронах. Её семья была рядом с ней каждое мгновение, не покидая ни на шаг. И я могу это подтвердить, потому что я был там с ними.
Я не хотел вмешиваться, но Сторми постоянно спрашивала обо мне в той клинике, куда перевели её мать в последний месяц болезни.
Мария почти всё время лежала в постели, страдая от перманентной усталости. Из-за отсутствия аппетита она также сильно потеряла в весе. Ей постоянно требовался кислород, который подавался через маску, закрывавшую добрую половину лица.
